| Прежде всего — и это главное — надо помнить, что повесть посвящена отнюдь не теме «блудной дочери», а судьбе «сущего мученика четырнадцатого класса»— отца этой «блудной дочери». Отсюда и совсем другой пафос указанного контраста. Если на картинках о блудном сыне в конечном счете показывается возвращение несчастного сына к доброму отцу, то в «Станционном смотрителе» рассказывается, как к доброму, безмерно ее любящему отцу («...уж я ли не любил моей Дуни, я ль не лелеял моего дитяти...») не возвращается навсегда его покинувшая счастливая дочь. Покинувшая не потому, что не любила его, а потому, что ее счастье, ее любовь к Минскому оказались, по условиям жизни, по социальным установлениям того времени, несовместимыми с ее дочерним долгом, привязанностью к отцу.
Счастье Дуни, как это подчеркнуто в повести, случайно. Смотритель испытывал страшные опасения за судьбу ушедшей из дому любимой дочери вовсе не в силу трафаретности его мышления. Аналогия судьбы Дуни со второй и третьей картинками, на которых изображались злоключения блудного сына, напрашивалась сама собой, диктовалась опытом тогдашней жизни, так прояснившимся для последующих великих писателей (вспомним образы «падших» женщин у Достоевского, Щедрина, Л. Толстого и других). Пушкину важно было оттенить исключительностью счастья дочери непреложность трагической судьбы отца, показать, что счастье Дуни неминуемо повлекло за собой несчастье Самсона Вырина.
Повесть о несчастном отце, в отличие от картинок о блудном сыне, заканчивается щемящей, надрывающей сердце нотой. Там, в финале,— возвращение раскаявшегося сына и радость отца. Здесь — навевающее мучительное чувство тоски описание моги¬лы станционного смотрителя, данное на фоне осеннего пейзажа. «Серенькие тучи покрывали небо; холодный ветер дул с пожатых полей, унося красные и желтые листья со встречных деревьев»,— встаоминает рассказчик свое путешествие с провожающим его Ванькой на кладбище. Вот и оно: «...голое место, ничем не огражденное, усеянное деревянными крестами, не осененными ни единым деревцем. Отроду не видал я такого печального кладбища». «Вот могила старого смотрителя»,— сказал мне мальчик, вспрыгнув на груду песку, в которую врыт был черный крест с медным образом». Как много говорит читателю эта коротенькая заключительная картина пушкинской повести! Говорит о мучительных социальных противоречиях, лишивших отца права быть с любимой дочерью и радоваться ее счастью — права быть отцом.
Что же это за жизнь, когда бедные люди, которых легион, лишены человеческих прав, счастья, любви? И каков бы ни был парадный фасад николаевской империи, он не мог заслонить раскрытых поэтом бесчеловечных законов жизни. Пушкин, как мы видели, не свел идейный смысл повести только к нравственной проблеме, он сумел обнажить сущность социально-политического строя современной ему России.
Приступая к анализу «Станционного смотрителя», мы привели широко известные строки из письма Л. Толстого Н. Н. Страхову о «сцеплении мыслей». Непосредственно в этом письме Л. Н. Толстой не пояснил, что же именно лежит в основе «сцепления мыслей», но в других случаях он сделал это. Так, в своем «Предисловии к сочинениям Гюи де Мопассана» он написал: «Люди, мало чуткие к искусству, думают часто, что художественное произведение составляет одно целое, потому что в нем действуют один и те же лица, потому что все построено на одной завязке или описывается жизнь одного человека. Это несправедливо. Это только так кажется поверхностному наблюдателю: цемент, который связывает всякое художественное произведение в одно целое и оттого производит иллюзию отражения жизни, есть не единство лиц и положений, а единство самобытного нравственного отношения автора к предмету. В сущности, когда мы читаем или созерцаем художественное произведение нового автора, основной вопрос, возникающий в нашей душе, всегда такой: «Ну-ка, что ты за человек? И чем отличаешься от всех людей, которых я знаю, и что можешь мне сказать нового о том, как надо смотреть на нашу жизнь?» ...Если же этой старый, уже знакомый писатель, то вопрос уже не в том, кто ты такой, а «ну-ка, что можешь ты сказать мне еще нового? с какой стороны теперь ты осветишь мне жизнь?»1. Речь идет, следовательно, о пафосе произведения, который проникает во все многообразие изображенного, составляет его живую душу. Анализируя пушкинскую по¬весть, мы могли убедиться в исключительной важности таких замечаний Л. Толстого. Только проникновение в социально-нравственный пафос пушкинской повести, цементирующий показанные в ней явления, лица, события, эпизоды, сцены, помогло понять связи и взаимодействия между отдельными мыслями, нерасторжимо сцепленными друг с другом в гениальном творении поэта.
Каждое замечательное литературное произведение представляет собой особенный, неповторимый художественный мир со своим специфическим содержанием и со столь же специфической, выражающей это содержание формой. Все, решительно все в подлинно художественном произведении — каждый образ и каждое слово, участвующее в создании образа,— соотнесены со всеми другими, являются, как мы видели в «Станционном смотрителе», неотъемлемыми частями целого. Нарушение целостности произведения — противоречивость его пафоса, отсутствие чего-либо необходимого или наличие чего-либо лишнего, тот или иной разрыв в «сцеплении мыслей»— снижает, а то и совсем уничтожает ценность произведения.
Понятие о теме. В древности полагали, что целостность литературного произведения определяется единством главного героя. Но еще Аристотель обратил внимание на ошибочность подобного взгляда, указав на то, что рассказы о Геркулесе остаются разными рассказами, хотя и посвящены одному лицу, а «Илиада», повествующая о многих героях, не перестает быть целостным произведением. Нетрудно убедиться в правомерности суждения Аристотеля и на материале литературы нового времени. Например, Лермонтов показал Печорина и в «Княгине Лиговской» и в «Герое нашего времени». Тем не менее эти произведения не слились в одно, а остались разными.
Целостный характер произведению придает не герой, а единство поставленной в нем проблемы, единство раскрываемой идеи. Поэтому когда мы говорим, что в произведении дано необходимое или, напротив, что в нем имеется лишнее, то мы имеем в виду именно это единство. |
