| Основные положения, выдвинутые Гегелем при постановке им проблемы закономерных связей между характерами и обстоятельствами, были учтены позднее Ф. Энгельсом в его концепции реализма. Обращаясь уже непосредственно к энгельсовской формуле реализма, нам следует уяснить теперь, что пони-мал Энгельс под типичными обстоятельствами. Как явствует из письма Энгельса к М. Гаркнесс, он считал типичными отнюдь не любые изображенные писателями обстоятельства жизни, которые окружают и заставляют действовать персонажей тех или иных произведений, а только те обстоятельства, в которых ска-зываются существеннейшие, важнейшие тенденции общественного развития. Энгельс упрекал М. Гаркнесс в том, что она в своем рассказе «Городская девушка», написанном- в 80-х годах XIX века и посвященном рабочему классу, ограничивается изображением пассивных, обезличенных рабочих, не поднимающихся на борьбу с эксплуататорами. Революционное же движение пролетариата, начавшееся еще в конце 30-х годов и ознаменовавшее весь последующий ход новейшей истории, не получило в этом рассказе отражения. «В «Городской девушке»,— писал Энгельс,— рабочий класс фигурирует как пассивная масса, не способная помочь себе, не делающая даже никаких попыток и усилий к этому. Все попытки вырвать ее из отупляющей нищеты исходят извне, сверху. Но если это было верно для 1800 или 1810 гг., в дни Сен-Симона и Роберта Оуэна, то в 1887 г. для человека, который около 50 лет имел честь участвовать в большинстве битв воинствующего пролетариата, это не так. Мятежный отпор рабочего класса угнетающей среде, которая его окружает, его судорожные попытки, полусознательные или сознательные, восстановить свое человеческое достоинство вписаны в историю и должны поэтому занять свое место в области реализма»1. Энгельс считал рассказ Гаркнесс «недостаточно реалистичным» именно потому, что нетипичны были показанные писательницей обстоятельства. На этом делалось ударение. «Характеры у Вас достаточно типичны,— замечает он,— в тех пределах, в каких они действуют, но обстоятельства, которые их окружают и заставляют действовать, возможно, недостаточно типичны».
Таким образом, предложенная Ф. Энгельсом формула реализма позволяет понять основные принципы реалистического изображения, понять, почему, при каких обстоятельствах формируются те или иные характеры, так или иначе складываются судьбы людей.
К энгельсовскому пониманию реализма близки взгляды и классиков русской литературной критики. Вспомним, например, добролюбовские статьи о великих русских реалистах. Добролюбов проник в глубины созданных ими произведений и блестяще разъяснил, в силу каких общественных условий некогда интересные личности «лишних людей» выродились в обломовых, потеряли остатки жизнеспособности и пришли к своей исторической гибели. Почему, показал Добролюбов, в самой жизни создались два типа «забитых людей», которых показал Достоевский,—«кротких» и «ожесточенных», почему в современной критику России разражаются «грозы» и «светлые лучи» проникают в «темное царство», как это было показано А. Н. Островским, и почему все честное, прогрессивное в тогдашнем русском обществе вместе с тургеневской Еленой Стаховой чувствовало себя «накануне» великих свершений и стремилось к «деятельному добру». Анализ Добролюбовым произведений А. Н. Остров¬ского, Тургенева, Гончарова, Достоевского приводил и к другим теоретически важным выводам. Из этого анализа необходимо вытекало, что сила и правда изображения великими писателями типичных характеров в типичных обстоятельствах неизменно определяются верностью и глубиной их взгляда на жизнь, умением увидеть в отдельных индивидуальных проявлениях существенное, важное для того или иного времени, класса, общественного направления.
Необходимость конкретного социально-исторического понимания характеров и обстоятельств. При анализе изображенных писателями характеров очень важно строго придерживаться научного, марксистско-ленинского взгляда на них и не допускать каких-либо вульгаризаторских — вневременных и внепространственных — суждений и квалификаций.
В своем известном письме от 5 июня 1890 года к немецкому писателю и публицисту Паулю Эрнсту, писавшему о литературе, театре, в частности о пьесах Ибсена, Ф. Энгельс решительно возразил против попытки Эрнста ограничиться общими понятиями о классах и распространить эти понятия на различные страны и народы вне учета их исторического своеобразия. «Что касается Вашей попытки подойти к вопросу материалистически,— писал Энгельс своему корреспонденту,— то прежде всего я должен сказать, что материалистический метод превращается в свою противоположность, когда им пользуются не как руководящей нитью лри историческом исследовании, а как готовым шаблоном, по которому кроят и перекраивают исторические факты»1.
Разъясняя далее всю несостоятельность отождествления Эрнстом норвежской мелкой и средней буржуазии того времени с немецким мещанством, Энгельс указывает на два решающих обстоятельства, не позволявших в конце прошлого века ставить на одну доску представителей буржуазии этих стран. Первое обстоятельство заключалось в том, что норвежский крестьянин никогда не был крепостным и что в период победы в Европе реакции над революцией Норвегии удалось завоевать гораздо более демократическую, чем. в других государствах, конституцию. Второе же — в том, что в Норвегии в 70—80-е годы XIX столетия в силу этих обстоятельств происходил такой расцвет литературы и искусства, которым не могла гордиться тогда ни одна страна, исключая только Россию.
Эти факты позволяют лучше увидеть и строже различить специфические черты норвежской и немецкой буржуазии. В Германии мещанство явилось результатом неудавшейся революции, прерванного и обращенного вспять развития. Оно и приобрело черты трусости, ограниченности, беспомощности. В Норвегии же, хотя в экономическом отношении и отставшей от ряда других стран, развитие шло нормально, ее общее состояние соответствовало условиям производства.
«Норвежский мелкий буржуа,— подчеркивает Энгельс,— сын свободного крестьянина, и вследствие этого он — настоящий человек по сравнению с вырождающимся немецким мещанином. И норвежская мещанка также отличается как небо от земли от супруги немецкого мещанина. И каковы бы, например, ни были недостатки драм Ибсена, эти драмы, хотя и отображают нам мир мелкой и средней буржуазии, но мир совершенно отличный от немецкого,— мир, в котором люди еще обладают характером и инициативой и действуют самостоятельно, хотя подчас, по понятиям иностранцев, довольно странно»2.
Познавательное значение изображения типического в литературе неразрывно связано с его воспитательным значением. Показывая то, что есть в жизни, в свете своего понимания и оценки, писатели помогают людям выработать должное отношение к различным явлениям, характерам, ситуациям. Читатели постигают раскрытые в типах закономерности общественной жизни, усваивают новые мысли и чувства. «Здоровая традиция всякой литературы, претендующей на воспитательное значение,— писал Салтыков-Щедрин,— заключается в подготовлении почвы будущего. Исследуя нравственную природу человека, литература не может не касаться и тех общественных комбинаций, среди которых человек проявляет свою творческую силу...
Типы, созданные литературой, всегда идут далее тех, которые имеют ход на рынке, и потому-то именно они и кладут известную печать даже на такое общество, которое, по-видимому, всецело находится под гнетом эмпирических тревог и опасений. Под влиянием этих новых типов современный человек, незаметно для самого себя, получает новые привычки, ассимилирует себе новые взгляды, приобретает новую складку, одним словом— постепенно вырабатывает из себя нового человека»1. Показательно в этом отношении высказывание Л. Толстого о той роли, которую играли в воспитании общества созданные Тургеневым образы передовых русских девушек: «Тургенев сделал великое дело тем, что написал удивительные портреты женщин. Может быть, таких, как он писал, и не было, но когда он написал их, они появились. Это — верно; я сам наблюдал потом тургеневских женщин в жизни»2. Такую же роль играли и играют типы, созданные Чернышевским в романе «Что делать?», горьковские образы машиниста Нила, Павла Власова, Павел Корчагин Н. Островского и все окружающее его «рожденное бурей» первое поколение молодой гвардии, затем молодогвардейцы периода Великой Отечественной войны, воспетые в романе Фадеева, и многие другие типические характеры, показанные в конкретных социально-исторических условиях жизни. |
