| Может возникнуть сомнение в правомерности такой постановки вопроса. Не достаточно ли понятия стиля, вводящего в неповторимое художественное своеобразие писателя? Не будет ли понятие «метод писателя» дублировать понятие «стиль писателя»? Отнюдь нет. Дело в том, что стилевое своеобразие выражается в системе художественных средств, во внутренних закономерных связях и взаимодействиях между ними. Индивидуальное же своеобразие художественного метода писателя проявляется в свойственных ему исходных принципах отбора, изображения и оценки жизненного материала.
Стиль и.метод — разные понятия. Исследование стиля — исследование системы художественных средств в их закономерных взаимосвязях. Исследование художественного метода — исследование основ идейно-художественной концепции жизни в творчестве писателя, концепции, которая раскрывается в закономерных связях и взаимодействиях художественных образов. Конечно, метод определяет стиль писателя, является одним из важнейших стилеобразующих факторов, но именно определяет стилевую систему, а не тождествен с нею.
Это особенно очевидно, если рассматривать метод писателя не статически, выбирая общие черты, характеризующие все его творчество, а в процессе развития писательского видения мира, в живой динамике происходящих изменений в понимании и оценке этим писателем явлений действительности. Остановимся, например, на характерных изменениях принципов отбора, изображения и оценки жизненного материала в произведениях Толстого различных лет, причем для большей достоверности возьмем страницы, имеющие общую тематическую основу, чтобы яснее осмыслить связь изменений в методе с изменениями в мировоззрении. Рассмотрим с этой точки зрения изображение писателем первого бала Наташи в «Войне и мире», сцены ухода Анны и Вронского с вечера у княгини Бетси Тверской в романе «Анна Каренина» и сцен на балу и на плацу в рассказе «После бала».
Во всех этих произведениях Толстой — великий реалист. Но всюду его реализм — именно его реализм, представляющий собой величайшее завоевание в истории реализма, и, кроме того, реализм, находящийся в непрестанном движении и изменениях в зависимости от изменения самой действительности и изменений в концепции жизни писателя.
Пример из «Войны и мира». Толстой повествует о первом бале, на который вывозят Наташу Ростову. Желая всячески подчеркнуть в любимой им героине ее милую естественность, правдивость, свежесть и силу чувств, Толстой по контрасту соотносит чувства Наташи с чувствами и помыслами окружающей ее светской среды. Наташа идет рядом с Соней между цветами по освещенной лестнице. Помня наставления, она хочет «принять ту величественную манеру, которую она считала необходимой для девушки на бале».
Но,— как пишет Толстой,- к счастью ее, она почувствовала, что глаза ее разбегались: она ничего не видала ясно, пульс ее забил сто раз в минуту и кровь стала стучать у ее сердца. Она не могла принять той манеры, которая бы сделала ее смешной, и шла, замирая от волнения и стараясь всеми силами только скрыть его. И это-то и была та самая манера, которая больше всего шла к ней.
Так же передано и страстное ожидание ею приглашения на
танец:
Она стояла, опустив свои тоненькие руки и с мерно поднимающейся, чуть определенной грудью, сдерживая дыхание, блестящими испуганными глазами глядела перед собой, с выражением готовности на величайшую радость и на величайшее горе. Когда же князь Андрей приглашает ее на тур вальса, замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.
И все это на фоне роскоши, приглушенных разговоров о «миллионерке-невесте», около которой «увиваются» Анатоль Курагин и Борис Друбецкой, раболепия перед государем. Контраст между непосредственностью и искренностью Наташи, ее живым и сильным чувством и мелкими расчетами и низменными стремлениями людей светского круга, их заученными манерами венчается в передаваемой сцене сравнением Наташи с ее антиподом — Элен, признанной в великосветских кругах «царицей Петербурга»:
Ее (Наташи) оголенные шея и руки были худы и некрасивы в сравнении с плечами Элен. Ее плечи были худы, грудь неопределенна, руки тонки; но на Элен был уже как будто лак от всех тысяч взглядов, скользивших по ее телу, а Наташа казалась девочкой, которую в первый раз оголили и которой бы очень стыдно это было, ежели бы ее не уверили, что это так необходимо надо.
Прибегая к прямому контрастному сопоставлению Наташи со светским обществом, Толстой нежно и радостно писал о ее детской душе, исполненной для него живой прелести и резко противостоявшей светской искусственности, манерности и фальши. Именно такое представление о подлинно человеческом обаянии его героини было свойственно создателю романа «Война и мир», в котором писатель любил «мысль народную», в том ее понимании, какое ему было свойственно в 60-е годы.
Другой пример — из «Анны Карениной». Прошли годы, и любимая Толстым «народная мысль» приобретает иную окраску. Ему теперь кажется недостаточной для человека близость к на¬роду только по характеру мыслей и чувств. Нужно жить вместе с народом, трудиться его трудом. Правда, и в «Анне Карениной» Толстой окончательно еще не разрывает связи с классом, живущим «личной, тягостной, праздной жизнью», допуская какое-то утопически мыслимое им дружественное сосуществование барина и мужика. Однако надежда на это сосуществование в «Анне Карениной» уже зыбка и непрочна. До времени, когда она будет навсегда похоронена, оставался лишь один шаг. Поэтому,
по сравнению с «Войной и миром», в следующем романе Толстого угол зрения писателя значительно меняется. Отсюда и новые соотнесения и взаимодействия образов. В этой связи большой интерес представляет одна из ежей VII главы ©о второй части «Анны Карениной».
Анна, провожаемая Вронским, уходит от княгини Бетси Тверской, у которой она, Вронский и Каренин были в гостях. Только что состоялся знаменательный для нее и Вронского разговор между ними, убедивший их во взаимной любви друг к другу. И вот как рисует Толстой уход Анны из дома Тверских.:
Старый, толстый татарин, кучер Карениной, в глянцевом кожане, с трудом удерживал прозябшего левого серого, взвивавшегося у подъезда. Лакей стоял, отворив дверцу, швейцар стоял, держа наружную дверь. Анна Аркадьевна отцепляла маленькою быстрою рукой кружева рукава от крючка шубки и, нагнувши голову, слушала с восхищением, что говорил, провожая ее, Вронский |
