| Сказанное о языке литературы не означает, что писатели пе¬редают содержание своих произведений непосредственно слова¬ми. Такое представление ошибочно. Л. Толстой заметил, что раскрыть, выразить смысл литературного произведения «непо¬средственно словами никак нельзя, а можно только посредствен¬но— словами описывая образы, действия, положения»3. Подоб¬ная мысль высказывалась и М. Горьким, который называл язык«первоэлементом», «основным орудием»1 в произведениях лите¬ратурного творчества и призывал писателей с максимальным умением и точностью пользоваться им при создании живых картин действительности. Язык литературы — это словесные образ ы, в которых предстают определенные лица, события, положения, состояния, чувства, «осердеченные», по выражению К. С. Станиславского, мысли.
Человек — главный предмет искусства и литературы. Много¬вековое развитие художественной литературы, характеризующе¬еся все большим проникновением ее во внутренний мир людей, в их связи с окружающим внешним миром, в их отношения друг с другом, закономерно приводит к мысли, что главным предме¬том литературного изображения является человек. Завоевание человеком центрального места в художественных произведениях было, как указывал Белинский, результатом большого прой¬денного человечеством пути художественного познания и твор¬чества. Останавливаясь на древней индийской поэзии и других видах древнего индийского искусства, Белинский отмечал обо¬жествление в них природы и выдвижение на передний план «растений, змей, птиц, коров, слонов и прочих животных». Чело¬век занимал в этом искусстве лишь подчиненное по отношению к природе положение—«только ее служителя, жреца и жерт¬вы». Следующим этапом в развитии образного мышления была древнеегипетская мифология. Она, как писал Белинский, «зани¬мает уже середину между индийскою и греческою: среди живот¬но-чудовищных образов ее богов уже заметны и человеческие лики, послужившие типом для изваяний греческих...». Полно¬властно «человек вступил в свои права» только в древнегрече¬ском искусстве: «Боги Греции не что иное, как образы иде¬ального человека, обожествление человека»2. С момента прихода в искусство человека как главного героя открывается воз-можность для великих завоеваний в области художественного творчества (эпопеи Гомера «Илиада» и «Одиссея», трагедии Эсхила, Софокла и Еврипида, комедии Аристофана). В подав-ляющем большинстве литературных произведений на первом плане именно люди, их жизнь, деяния, мысли, чувства, борьба. Поэтому воспоминание о том или ином писателе оказывается связанным прежде всего с образами его героев. Произносится имя Гомера,— и память вызывает к жизни образы Ахиллеса, Гектора, Приама, Гекубы, Андромахи, Одиссея, Пенелопы... Го¬ворим о Шекспире,— и перед нами Гамлет, король Лир, Отелло, Ромео и Джульетта, Макбет, Петруччио, Катарина... Упомина¬ние о Л. Толстом воскрешает в нашем сознании Андрея Бол¬конского, Пьера Безухова, Наташу Ростову, Марию Болкон¬скую, Левина, Анну Каренину, Нехлюдова, Катерину Маслову...
Идет речь о Шолохове,— и в воображении встают фигуры Гри¬гория Мелехова, Аксиньи, Давыдова, Нагульнова, Разметнова, Андрея Соколова... От Гомера до наших дней — уже несколько тысячелетий — совершается поступательное движение литерату¬ры, поставившей в центре своего внимания человека.
Но человек является главным предметом литературы не только и даже не столько потому, что он занял преобладающее место в его творениях, но главным образом потому, что и все остальное изображенное в ней — природа, животные, вещи — получает свой идейно-художественный смысл исключительно в соотношении с жизнью и характерами людей, с той или иной философией жизни, с человеческими мыслями, чувствами, пере¬живаниями.
Часто писатели вводят в повествование картины природы, чтобы оттенить характеры людей или их судьбы. Возвращается в Головлево промотавший в городе «выброшенный» ему Ариной Петровной «кусок» Степан, и ощущению надвигающейся на него гибели вторит мрачный, бесконечно тоскливый пейзаж — со всех сторон низко нависли и сдвинулись тучи: «гроб, гроб, гроб!». Прекрасная природа во всем ее многокрасочном великолепии противостоит столь тягостной для лермонтовского Мцыри мона¬стырской неволе. В эпилоге тургеневского «Дворянского гнез¬да» возвращается весною, после восьмилетнего пребывания за границей, Лаврецкий. В унисон с вечным, могучим и радост¬ным обновлением природы звучат молодые, свежие голоса ус-певшего за это время вырасти нового поколения обитателей дома Калитиных. И, напротив, выступают резким контрастом и острой болью отдаются в сердце прощание Лаврецкого с «бес-полезной жизнью», известия о смерти Лемма и Марфы Тимофе¬евны, горестное свидание героев романа в монастыре.
Правда, в пейзажных стихах и картинах природы, воспроиз-веденных в прозе, главный объект изображения — именно при-рода, но не сама по себе, а в обязательном соотнесении с чело-веческой жизнью. Еще Гораций говорил, что только плохой поэт описывает рощи, ручей, жертвенник, шумящий поток, раду¬гу вне всякой связи с человеком. А один из английских поэтов первой половины XVIII века Александр Поп остроумно сравни¬вал картины природы, изображенные ради них самих, с обе¬дом, приготовленным из одних соусов. |
