| Раскрыв наудачу одну из них и увидев, что это Диана Хорхе де Монтемайора, он подумал, что и остальные должны быть в таком же роде.
— Эти жечь не следует, — сказал, он, — они не причиняют и никогда не причинят такого зла, как рыцарские романы: это хорошие книги и совершенно безвредные.
— Ах, сеньор! — воскликнула племянница. — Давайте сожжем их вместе с прочими! Ведь если у моего дядюшки и пройдет помешательство на рыцарских романах, так он, чего доброго, примется за чтение стихов, и тут ему вспадет на ум сделаться пастушком: станет бродить по рощам и лугам, петь, играть на свирели, или, еще того хуже, сам станет поэтом, а я слыхала, что болезнь эта прилипчива и неизлечима.
— Девица говорит дело, — заметил священник, — лучше устранить с пути нашего друга и этот камень преткновения. Что касается Дианы Монтемайора, то я предлагаю не сжигать эту книгу, а только выкинуть из нее все, что относится к мудрой Фелисии и волшебной воде, а также почти все длинные строчки, — оставим ей в добрый час ее прозу и честь быть первой в ряду ей подобных.
— За нею следуют так называемая Вторая Диана, Диана Саламантинца, — сказал цирюльник, — и еще одна книга под тем же названием, сочинение Хиля Поло.
— Саламантинец отправится вслед за другими во двор и увеличит собою число приговоренных к сожжению, — рас-судил священник, — но Диану Хиля Поло должно беречь так, как если бы ее написал сам Аполлон. Ну, давайте дальше, любезный друг, мешкать нечего, ведь уж поздно.
— Это Счастье любви в десяти частях, — вытащив еще одну книгу, объявил цирюльник, — сочинение сардинского поэта Антоньо де Лофрасо.
— Клянусь моим саном, — сказал священник, — что с тех пор, как Аполлон стал Аполлоном, музы — музами, а поэты — поэтами, никто еще не сочинял столь занятной и столь нелепой книги, ибо это единственное в своем роде сочинение, лучшее из всех ему подобных, когда-либо по-являвшихся на свет божий, и кто ее не читал, тот еще не читал ничего увлекательного. Дайте-ка ее сюда, любезный
друг, — если б мне подарили сутану из флорентийского шелка, то я не так был бы ей рад, как этой находке.
Весьма довольный, он отложил книгу в сторону, а цирюльник между тем продолжал:
— Далее следуют Иберийский пастух, Энаресские нимфы и Исцеление ревности.
— Предадим их, не колеблясь, в руки светской власти,
сиречь ключницы, — сказал священник. — Резонов на то
не спрашивайте, иначе мы никогда не кончим.
— За ними идет Пастух Филиды.
— Он вовсе не пастух, — заметил священник, — а весьма просвещенный столичный житель. Будем беречь его
как некую драгоценность.
— Эта толстая книга носит название Сокровищницы разных стихотворений, — объявил цирюльник.
— Будь их поменьше, мы бы их больше ценили, — заметил священник. — Следует выполоть ее и очистить от всего низко¬го, попавшего в нее вместе с высоким. Пощадим ее, во-первых, потому, что автор ее — мой друг, а во-вторых, из уважения к другим его произведениям, более возвышенным и героичным.
— Вот Сборник песен Лопеса Мальдонадо, — продолжал цирюльник.
— С этим автором мы тоже большие друзья, — сказал священник, — ив его собственном исполнении песни эти всех приводят в восторг, ибо голос у него поистине ангельский. Эклоги его растянуты, ну, да ведь хорошим никогда сыт не будешь. Присоединим же его к избранникам. А что за книга стоит рядом с этой?
— Галатея Мигеля де Сервантеса, — отвечал цирюльник.
— С этим самым Сервантесом я с давних пор в большой дружбе, и мне хорошо известно, что в стихах он одер-жал меньше побед, нежели на его голову сыплется бед. Кое-что в его книге придумано удачно, кое-что он замыслил, но ничего не довел до конца. Подождем обещанной второй части: может статься, он исправится и заслужит наконец снисхождение, в коем мы отказываем ему ныне. А до тех пор держите его у себя в заточении.
— С удовольствием, любезный друг, — сказал цирюльник. —- Вот еще три книжки: Араукана дона Алонсо де Эрсильи, Австриада Хуана Руфо, кордовского судьи, и Монсеррат валенсийского поэта Кристоваля де Вируэса.
— Эти три книги, — сказал священник, — лучшее из всего, что было написано героическим стихом на испанском языке: они стоят наравне с самыми знаменитыми итальянскими поэмами. Берегите их, ибо это вершины испанской поэзии.
Наконец просмотр книг утомил священника, и он предложил сжечь остальные без разбора, но цирюльник как раз в это время раскрыл еще одну — под названием Слезы Анджелики.
— Я бы тоже проливал слезы, когда бы мне пришлось
сжечь такую книгу, — сказал священник, — ибо автор ее
один из лучших поэтов не только в Испании, но и во всем
мире, и он так чудесно перевел некоторые сказания Овидия! |
