| Уже занималась заря, когда Дон Кихот, ликующий, счастливый и гордый сознанием, что его посвятили в рыцари, от радости подскакивая в седле, выехал с постоялого двора. Но как скоро пришли ему на память наставления хозяина, положил он возвратиться домой, чтобы
I запастись всем необходимым, главное деньгами и сорочками; в оруженосцы же себе прочил он одного хлебопашца, своего односельчанина, бедного, многодетного, однако ж для таковых обязанностей как нельзя более под-ходящего. С этой целью он поворотил Росинанта в сторону своей деревни, и Росинант, словно почуяв родное стойло, обнаружил такую резвость, что казалось, будто ко-пыта его не касаются земли.
Только успел Дон Кихот немного отъехать, как вдруг справа, из чащи леса, до него донеслись тихие жалобы, точно кто-то стонал, и, едва заслышав их, он тотчас вос-кликнул:
— Хвала небесам за ту милость, какую они мне явили, — за то, что так скоро предоставили они мне возможность исполнить мой рыцарский долг и пожать плоды
моих благих желаний! Не подлежит сомнению, что это стонет какой-нибудь беззащитный или же беззащитная, нуждающаяся в помощи моей и защите.
С этими словами он дернул поводья и устремился туда, откуда долетали стоны. Проехав же несколько шагов по лесу, увидел он кобылу, привязанную к дубу, а рядом, к другому дубу, привязан был голый до пояса мальчуган лет пятнадцати, и вот этот-то мальчуган и стонал, и стонал не зря, ибо некий дюжий сельчанин нещадно стегал его ремнем, сопровождая каждый удар попреками и нравоучениями.
— Смотри в оба, а язык держи за зубами, — приговаривал он.
А мальчуган причитал:
— Больше не буду, хозяин, Христом богом клянусь, не
буду, обещаю вам глаз не спускать со стада.
Увидев, что здесь происходит. Дон Кихот грозно воскликнул:
— Неучтивый рыцарь, как вам не стыдно нападать на
того, кто не в силах себя защитить! Садитесь на коня,
возьмите копье, — надобно заметить, что у сельчанина
тоже было копье: он прислонил его к тому дубу, к коему
была привязана кобыла, — и я вам докажу всю низость
вашего поступка.
Сельчанин, обнаружив у себя над головой увешанную доспехами фигуру, перед самым его носом размахивавшую копьем, подумал, что пришла его смерть.
— Сеньор кавальеро, — вкрадчивым голосом заговорил он, — я наказываю мальчишку, моего слугу, который пасет здесь отару моих овец; из-за этого ротозея я
каждый день недосчитываюсь овцы. И наказываю я его
за разгильдяйство, вернее за плутовство, а он говорит,
что я из скупости возвожу на него напраслину, — чтобы
не платить ему жалованья, но я клянусь богом и спасением души, что он врет.
■— Как вы смеете, мерзкий грубиян, говорить в моем присутствии, что он врет? — воскликнул рыцарь. — Клянусь солнцем, всех нас освещающим, что я сию минуту вот этим самым копьем проткну вас насквозь. Без всяких раз-говоров уплатите ему, не то, да будет мне свидетелем все-вышний, я с вами разделаюсь и уложу на месте. Ну, отвязывайте его, живо!
Сельчанин, понурив голову, молча отвязал своего слугу; тогда Дон Кихот спросил мальчика, сколько ему дол-жен хозяин. Мальчик ответил, что всего за девять месяцев, считая по семи реалов за месяц. Дон Кихот высчитал, что в сумме это составляет шестьдесят три реала, и сказал сельчанину, чтоб он немедленно раскошеливался, если только ему дорога жизнь. На это испуганный сельчанин ответил так: он, дескать, уже клялся, — хотя до сих пор об этом не было и речи, — и теперь говорит, как на
духу, что долг его вовсе не так велик, ибо надлежит принять в расчет и сбросить со счетов стоимость трех пар обуви, которые износил пастух, да еще один реал за два кро-вопускания, которые были ему сделаны, когда он занемог.
— Это все так, — возразил Дон Кихот,- — однако вы ни за что ни про что отхлестали его ремнем, — пусть же это пойдет в уплату за обувь и кровопускания: ведь если он порвал кожу на башмаках, которые вы ему купили, то вы, в свою очередь, порвали ему собственную его кожу. И если цирюльник пускал ему кровь, когда он был болен, то вы пускаете ему кровь, когда он находится в добром здравии. Таким образом тут вы с ним в расчете.
— Беда в том, сеньор кавальеро, что я не взял с собой денег, — придется Андресу пойти со мной, и дома я уплачу ему все до последнего реала.
— Чтобы я с ним пошел? — воскликнул мальчуган. — Час от часу не легче! Нет, сеньор, ни за что на свете. Если я останусь с ним наедине, то он сдерет с меня кожу, вроде как со святого Варфоломея или с кого-то там еще.
— Он этого не сделает, — возразил Дон Кихот, — я ему прикажу, и он не посмеет меня ослушаться. Пусть только он поклянется тем рыцарским орденом, к которому он принадлежит, и я отпущу его на все четыре стороны и поручусь, что он тебе заплатит.
— Помилуйте, сеньор, что вы говорите! — воскликнул мальчуган. — Мой хозяин — вовсе не рыцарь, и ни к ка-кому рыцарскому ордену он не принадлежит, — это Хуан Альдудо, богатый крестьянин из деревни Кинтанар.
— Это ничего не значит, — возразил Дон Кихот, — и Альдудо могут быть рыцарями. Тем более, что каждого человека должно судить по его делам.
— Это верно, — согласился Андрее, — но в таком случае как же прикажете судить моего хозяина, коли он отказывается платить мне жалованье, которое я заработал в поте лица?
— Брат мой Андрее, да разве я отказываюсь? — снова заговорил сельчанин. — Сделай милость, пойдем со мной, — клянусь всемц рыцарскими орденами, сколько
их ни развелось на свете, что уплачу тебе, как я уже сказал, все до последнего реала, с радостью уплачу.
— Можно и без радости, — сказал Дон Кихот, — уплатите лишь ту сумму, которую вы ему задолжали: это все,
что от вас требуется. Но бойтесь нарушить клятву, иначе,
клянусь тою же самою клятвою, я разыщу вас и накажу:
будь вы проворнее ящерицы, я все равно вас найду, куда бы
вы ни спрятались. Если же вы хотите знать, от кого получили вы этот приказ, дабы тем ревностнее приняться за его
исполнение, то знайте, что я — доблестный Дон Кихот Ла-
манчский, заступник обиженных и утесненных, засим оставайтесь с богом и под страхом грозящей вам страшной
кары не забывайте обещанного и скрепленного клятвою. |
