| В некоем селе ламанчском1, которого название у меня нет
оты припоминать, не так давно жил-был один из тех идальчье имущество заключается в фамильном копье, древнем
[те, тощей кляче и борзой собаке. Олья2 чаще с говядиной,
ели с бараниной, винегрет, почти всегда заменявший ему
ин, яичница с салом по субботам, чечевица по пятницам,
лубь, в виде добавочного блюда, по воскресеньям, — все это
'глощало три четверти его доходов. Остальное тратилось на
Нкого сукна полукафтанье, бархатные штаны и такие же
1ли, что составляло праздничный его наряд, а в будни он
1В соответствии с Обязательным минимумом содержания об-его образования представлены главы 1,3 — 7. , 2 В неком селе ламанчском - строка из испанского народного манса.
3 Олья - так называемая «олья подрида» — испанское нацио-
ьное блюдо.
щеголял в камзоле из дешевого, но весьма добротного сукна. При нем находились ключница, коей перевалило за сорок, племянница, коей не исполнилось и двадцати, и слуга для до¬машних дел и полевых работ, умевший и лошадь седлать, и с садовыми ножницами обращаться. Возраст нашего идальго приближался к пятидесяти годам; был он крепкого сложе¬ния, телом сухопар, лицом худощав, любитель вставать спо¬заранку и заядлый охотник. Иные утверждают, что он носил фамилию Кихада, иные — Кесада1. В сем случае авторы, пи¬савшие о нем, расходятся; однако ж у нас есть все основания полагать, что фамилия его была Кехана. Впрочем, для наше¬го рассказа это не имеет существенного значения; важно, что¬бы, повествуя о нем, мы ни на шаг не отступали от истины.
Надобно знать, что вышеупомянутый идальго в часы до¬суга, — а досуг длился у него чуть ли не весь год, — отдавал¬ся чтению рыцарских романов с таким жаром и увлечени¬ем, что почти совсем забросил не только охоту, но даже свое хозяйство; и так далеко зашли его любознательность и его помешательство на этих книгах, что, дабы приобрести их, он продал несколько десятин пахотной земли и таким обра¬зом собрал у себя все романы, какие только ему удалось дос¬тать; больше же всего любил он сочинения знаменитого Фе-лисьяно де Сильва, ибо блестящий его слог и замысловатость его выражений казались ему верхом совершенства, особли¬во в любовных посланиях и в вызовах на поединок, где не¬редко можно было прочитать: «Благоразумие вашего небла¬горазумия по отношению к моим разумным доводам до того помрачает мой разум, что я почитаю вполне разумным при¬нести жалобу на ваше великолепие». Или, например, такое: «...всемогущие небеса, при помощи звезд божественно воз-вышающие вашу божественность, соделывают вас достой-ною тех достоинств, коих удостоилось ваше величие».
Над подобными оборотами речи бедный кавальеро2 ло-мал себе голову и не спал ночей, силясь понять их и добраться
до их смысла, хотя сам Аристотель, если б он нарочно для этого воскрес, не распутал бы их и не понял. Не лучше обсто¬яло дело и с теми ударами, которые наносил и получал дон Бельянис, ибо ему казалось, что, какое бы в"еликое искусст¬во ни выказали пользовавшие рыцаря врачи, лицо его и все тело должны были быть в рубцах и отметинах. Все же он одобрял автора за то, что тот закончил свою книгу обещани¬ем продолжить длиннейшую эту историю, и у него самого не раз являлось желание взяться за перо и дописать за автора конец; и так бы он, вне всякого сомнения, и поступил и от¬лично справился бы с этим, когда бы его не отвлекали иные, более важные и всечасные помыслы. Не раз приходилось ему спорить с местным священником, — человеком образован¬ным, получившим ученую степень в Сигуэнсе, — о том, ка¬кой рыцарь лучше: Пальмерин Английский или же Амадис Галльский. Однако маэсе1 Николас, цирюльник из того же села, утверждал, что им обоим далеко до Рыцаря Феба и что если кто и может с ним сравниться, так это дон Галаор, брат Амадиса Галльского, ибо он всем взял; он не ломака и не та¬кой плакса, как его брат, в молодечестве же нисколько ему не уступит.
Одним словом, идальго наш с головой ушел в чтение, и сидел он над книгами с утра до ночи и с ночи до утра; и вот оттого, что он мало спал и много читал, мозг у него стал иссыхать, так что в конце концов он и вовсе потерял рассу¬док. Воображение его было поглощено всем тем, о чем он читал в книгах: чародейством, распрями, битвами, вызо¬вами на поединок, ранениями, объяснениями в любви, лю¬бовными похождениями, сердечными муками и разной не¬вероятной чепухой; и до того прочно засела у него в голове мысль, будто все это нагромождение вздорных небылиц — истинная правда, что для него в целом мире не было уже ничего более достоверного. Он говорил, что Сид Рун Диас2
очень хороший рыцарь, но что он ни в какое сравнение не идет с Рыцарем Пламенного Меча1, который одним уда¬ром рассек пополам двух свирепых и чудовищных вели¬канов. Он отдавал предпочтение Бернардо дель Карпьо2 оттого, что тот, прибегнув к хитрости Геркулеса, заду¬шившего в своих объятиях сына Земли — Антея, умер¬твил в Ронсевальском ущелье очарованного Роланда3. С большой похвалой отзывался он о Моргайте, который, хотя и происходил из надменного и дерзкого рода вели¬канов, однако ж, единственный из всех, отличался лю¬безностью и отменного учтивостью. Но никем он так не восхищался, как Ринальдом Монтальванским, особли¬во когда тот, выехав из замка, грабил всех, кто только попадался ему на пути, или, очутившись за морем, похи¬щал истукан Магомета — весь как есть золотой, по уве¬рению автора. А за то, чтобы отколотить изменника Га-нелона4, наш идальго отдал бы свою ключницу, да еще и племянницу в придачу.
И вот, когда он уже окончательно свихнулся, в голову ему пришла такая странная мысль, какая еще не прихо¬дила ни одному безумцу на свете, а именно: он почел бла-горазумным и даже необходимым как для собственной сла-вы, так и для пользы отечества сделаться странствующим рыцарем, сесть на коня и, с оружием в руках отправившись на поиски приключений, начать заниматься тем же, чем, как это ему было известно из книг, все странствующие ры-цари, скитаясь по свету, обыкновенно занимались, то есть искоренять всякого рода неправду и в борении со всевоз-можными случайностями и опасностями стяжать себе бессмертное имя и почет. Бедняга уже представлял себя увенчанным за свои подвиги, по малой мере, короной
Трапезундского царства; и, весь отдавшись во власть столь отрадных мечтаний, доставлявших ему-наслаждение не-изъяснимое, поспешил он достигнуть цели своих стремле-ний. Первым делом принялся он за ^чистку принадлежав-ших его предкам доспехов, некогда сваленных как попало в угол и покрывшихся ржавчиной и плесенью. Когда же он тщательнейшим образом вычистил их и привел в исправ-ность, то заметил, что недостает одной весьма важной вещи, а именно: вместо шлема с забралом он обнаружил обыкно¬венный шишак; но тут ему пришла на выручку его изобре¬тательность: смастерив из картона полушлем, он прикре¬пил его к шишаку, и получилось нечто вроде закрытого шлема. Не скроем, однако ж, что когда он, намереваясь испытать его прочность и устойчивость, выхватил меч и нанес два удара, то первым же ударом в одно мгновение уничтожил труд целой недели; легкость же, с какою забра¬ло разлетелось на куски, особого удовольствия ему не дос¬тавила, и, чтобы предотвратить подобную опасность, он сделал его заново, подложив внутрь железные пластинки, так что в конце концов остался доволен его прочностью и, найдя дальнейшие испытания излишними, признал его вполне годным к употреблению и решил, что это настоя¬щий шлем с забралом удивительно тонкой работы.
Затем он осмотрел свою клячу и, хотя она хромала на все четыре ноги и недостатков у нее было больше, чем у лошади Гонеллы1, которая tantum pellis et ossa fuit2, на¬шел, что ни Буцефал3 Александра Македонского, ни Ба-бьека Сида не могли бы с нею тягаться. Несколько дней раздумывал он, как ее назвать, ибо, говорил он себе, коню столь доблестного рыцаря, да еще такому доброму коню,
нельзя не дать какого-нибудь достойного имени. Наш идальго твердо держался того мнения, что если произош¬ла перемена в положении хозяина, то и конь должен пере-менить имя и получить новое, славное и громкое, соответ-ствующее новому сану и новому поприщу хозяина; вот он и старался* найти такое, которое само показывало бы, что представлял собой этот конь до того, как стал конем странствующего рыцаря, и что он собой представляет те-перь; итак, он долго придумывал разные имена, роясь в памяти и напрягая воображение, — отвергал, отметал, переделывал, пускал насмарку, сызнова принимался составлять, — ив конце концов остановился на Росинан-те1, имени, по его мнению, благородном и звучном, поясняющем, что прежде конь этот был обыкновенной клячей, ныне же, опередив всех остальных, стал первой клячей в мире. |
