| Литературные жанры (помимо содержательных, сущностных ка¬честв) обладают структурными, формальными свойствами, имеющими разную меру определенности. На более ранних этапах (до эпохи классицизма включительно) на первый план выдвигались и осознава¬лись как доминирующие именно формальные аспекты жанров. Жан-рообразующими началами становились и стиховые размеры (метры), и строфическая организация («твердые формы», как их нередко име¬нуют), и ориентация на те или иные речевые конструкции, и принципы построения. За каждым жанром были строго закреплены комплексы художественных средств. Жесткие предписания относительно предмета изображения, построения произведения и его речевой ткани оттесняли на периферию и даже нивелировали индивидуально-авторскую ини¬циативу. Законы жанра властно подчиняли себе творческую волю писателей. «Древнерусские жанры,— писал Д.С. Лихачев,— в гораздо большей степени связаны с определенными типами стиля, чем жанры нового времени <...> Нас поэтому не удивят выражения «житийный стиль», «хронографический стиль», «летописный стиль», хотя, конечно, в пределах каждого жанра могут быть отмечены индивидуальные отклонения». Средневековое искусство, по словам ученого, «стремится выразить коллективное отношение к изображаемому. Отсюда многое в нем зависит не от творца произведения, а от жанра, к которому это произведение принадлежит <...> Каждый жанр имеет свой строго выработанный традиционный образ автора, писателя, «исполнителя»2.
Традиционные жанры, будучи строго формализованы, существуют отдельно друг от друга, порознь. Границы между ними явственны и четки, каждый жанр «работает» на своем собственном «плацдарме».
Подобного рода жанровые образования являются каноническими. Они следуют определенным нормам и правилам, которые вырабатываются традицией и обязательны для авторов. Канон жанра — это «опреде¬ленная система устойчивых и твердых (курсив'мой.— В.Х.) жанровых признаков»1.
Слово «канон» (от др.-гр. kanon — правило, предписание) составило название трактата древнегреческого скульптора Поликлета (V в. до н. э.). Здесь канон был осознан как совершенный образец, сполна реализу¬ющий некую норму. Каноничность искусства (в том числе словесного) мыслится в этой терминологической традиции как неукоснительное следование художников правилам, позволяющее им приблизиться к совершенным образцам2.
Жанровые нормы и правила первоначально формировались сти¬хийно, на почве обрядов с их ритуалами и традиций народной культуры. «И в традиционном фольклоре, и в архаической литературе жанровые структуры неотделимы от внелитературных ситуаций, жанровые зако¬ны непосредственно сливаются с правилами ритуального и житейского приличия»3.
Позже, по мере упрочнения в художественной деятельности ре¬флексии, некоторые жанровые каноны обрели облик четко сформули¬рованных положений (постулатов). Регламентирующие указания поэтам, императивные установки едва ли не доминировали в учениях о поэзии Аристотеля и Горация, Ю.Ц. Скалигера и Н. Буало. В подобного рода нормативных теориях жанры, и без того обладавшие определенностью, обретали максимальную упорядоченность. Регла¬ментация жанров, вершимая эстетической мыслью, достигла высшей точки в эпоху классицизма. Так, Н. Буало в третьей главе своего стихотворного трактата «Поэтическое искусство» сформулировал для основных групп литературных произведений весьма жесткие правила. Он, в частности, провозгласил принцип трех единств (места, времени, действия) как необходимый в драматических произведениях. Резко разграничивая трагедию и комедию, Буало писал:
Уныния и слез смешное вечный враг. С ним тон трагический несовместим никак, Но унизительно комедии серьезной Толпу увеселять остротою скабрезной. В комедии нельзя разнузданно шутить, Нельзя запутывать живой интриги нить,
Нельзя от замысла неловко отвлекаться И мыслью в пустоте все время растекаться . Главное же, нормативные поэтики (от Аристотеля до Буало и Сумарокова) настаивали на том, чтобы поэты следовали непререкае¬мым жанровым образцам.
В эпохи нормативных поэтик (вплоть XVII—XVIII вв.) наряду с жанрами, которые рекомендовались и регламентировались теоретика¬ми («жанрами de jure», по выражению С.С. Аверинцева), существовали и «жанры de foeto», в течение ряда столетий не получавшие теорети¬ческого обоснования, но тоже обладавшие устойчивыми структурными свойствами и имевшие определенные содержательные «пристрастия»2. Таковы сказки, басни, новеллы и подобные последним смеховые сценические произведения.
Жанровые структуры видоизменились (и весьма резко) в литературе последних двух-трех столетий, особенно — в постромантические эпо¬хи. Они стали податливыми и гибкими, утратили каноническую стро¬гость, а потому открыли широкие просторы для проявления индивидуально-авторской инициативы. Жесткость разграничения жанров себя исчерпала и, можно сказать, канула в Лету вместе с классицистической эстетикой, которая была решительно отвергнута в эпоху романтизма. «Мы видим,— писал В. Гюго в своем программном предисловии к драме «Кромвель»,— как быстро рушится произвольное деление жанров перед доводами разума и вкуса» .
«Деканонизация» жанровых структур дала о себе знать уже в XVIII в. Свидетельства тому — произведения Ж.-Ж. Руссо и Л. Стерна. Рома¬низация литературы последних двух столетий знаменовала ее «выход» за рамки жанровых канонов и одновременно — стирание былых границ между жанрами. В XIX—XX вв. «жанровые категории теряют четкие очертания, модели жанров в большинстве своем распадаются»4. Это, как правило, уже не изолированные друг от друга явления, обладающие ярко выраженным набором свойств, а группы произведений, в которых с большей или меньшей отчетливостью просматриваются те или иные формальные и содержательные предпочтения и акценты.
Литература последних двух столетий (в особенности XX в.) побуж¬дает говорить также о наличии в ее составе произведений, вовсе лишенных жанровой определенности, каковы многие драматические
произведения с нейтральным подзаголовком «пьеса», художественная
проза эссеистского характера, а также многочисленные лирические
стихотворения не укладывающиеся в рамки каких-либо жанровых
классификации. В.Д. Сквозников отметил, что в лирической поэзии
Л1Л в., начиная с В. Гюго, Г. Гейне, М.Ю. Лермонтова, «исчезает былая
жанровая определенность»: «... лирическая мысль <...> обнаруживает
У!™ £ЦИЮ К° ВСС более синтетическому выражению», происходит
«атрофия жанра в лирике». «Как ни расширять понятие элегичности,-
говорится о стихотворении М.Ю. Лермонтова «1-го января»,- все
равно не уйти от того очевидного обстоятельства, что лирический
шедевр перед нами налицо, а жанровая природа его совершенно
ограничена»"3' Вернее ~ ее вовсе нет> по™У что она ничем не |
