| Многоликость романа создает для теоретиков литературы серьез¬ные трудности. Едва ли не перед каждым, кто пытается охарактеризо¬вать роман как таковой, в его всеобщих и необходимых свойствах, возникает соблазн своего рода синекдохи: подмены целого его частью. Так, О.Э. Мандельштам судил о природе этого жанра по «романам карьеры» XIX в., героев которых увлек небывалый успех Наполеона. В романах же, акцентировавших не волевую устремленность самоутвер-ждающегося человека, а сложность его психологии и действие внутреннее, поэт усмотрел симптом упадка жанра и даже его конца2. Т. Манн в своих суждениях о романе как исполненном мягкой и доброжелательной иронии опирался на собственный художествен¬ный опыт и в значительной мере на романы воспитания И.В. Гете3. Иную ориентацию, но тоже локальную (прежде всего на опыт Достоевского), имеет бахтинская теория. При этом романы писателя интерпретированы ученым очень своеобразно. Герои Достоевского, по мысли Бахтина,— это прежде всего носители идей (идеологи); их голоса равноправны, как и голос автора по отношению к каждому из них. В этом усматривается полифоничность, являющаяся высшей точкой ро-манного творчества и выражением недогматического мышления писа¬теля, понимания им того, что единая и полная истина «принципиальноневместима в пределы одного сознания». Романистика Достоевского рассматривается Бахтиным как наследование античной «менипповой сатиры». Мениппея — это жанр, «свободный от предания», привержен¬ный к «необузданной фантастике», воссоздающий «приключения идеи или правды в мире: и на земле, и в преисподней, и на Олимпе». Она, утверждает Бахтин, является жанром «последних вопросов», осущест-вляющим «морально-психологическое экспериментирование», и вос¬создает «раздвоение личности», «необычные сны, страсти, граничащие с безумием»1. ; "
Другие же, не причастные полифонии разновидности романа, где преобладает интерес писателей к людям, укорененным в близкой им реальности, и авторский «голос» доминирует над голосами героев, Бахтин оценивал менее высоко и даже отзывался о них иронически: писал о «монологической» односторонности и узости «романов уса-дебно-домашне-комнатно-квартирно-семейных», будто бы забывших о пребывании человека «на пороге» вечных и неразрешимых вопросов. При этом назывались Л.Н. Толстой, И.С. Тургенев, И.А. Гончаров2.
Подобного рода иерархическое возвышение романов Достоевского над всем и вся в отечественной классике (над Л.Н. Толстым — впря¬мую, над А.С. Пушкиным — косвенно, подтекстово) далеко не бес¬спорно, хотя для гуманитария XX столетия вполне законно в качестве одной из возможных позиций: великие заслуги автора «Братьев Кара¬мазовых» перед русской культурой сомнению не подлежат. Но имеют серьезные резоны и суждения иного рода, нежели бахтинские. Знаме¬нательна статья Т. Манна с говорящим названием: «Достоевский — но в меру»3. Весьма весомы и слова Б.Л. Пастернака (1950) о том, что Л.Н. Толстой своими романами «принес в мир» «новыйрод одухот-ворения», что «историческая атмосфера первой половины ХХ-го века во всем мире — атмосфера толстовская»4. К месту привести и реплику Л.Я. Гинзбург в разговоре с С.Г. Бочаровым (1970-е годы): «...совре¬менному человеку осознавать себя по Достоевскому интереснее, а по Толстому важнее»?. Правомерно, по-видимому, говорить о двух равновеликих вершинах отечественной романистики, которые имели для истекшего столетия общекультурное значение не только нацио¬нальное, но и всемирное6.
В многовековой истории романа явственно просматриваются два его типа, более или менее соответствующие двум стадиям литератур¬ного развития. Это, во-первых, произведения остро событийные, основанные на внешнем действии, герои которых стремятся к дости¬жению каких-то локальных целей. Таковы романы авантюрные, в частности плутовские, рыцарские, «романы карьеры», а также приклю¬ченческие и детективные. Их сюжеты являют собой многочисленные сцепления событийных узлов (интриг, приключений и т.п.), как это имеет место, к примеру, в байроновском «Дон Жуане» или у А. Дюма.
Во-вторых, это романы, возобладавшие в литературе последних двух-трех столетий, когда одной из центральных проблем обществен¬ной мысли, художественного творчества и культуры в целом стало духовное самостоянье человека. С действием внешним здесь успешно соперничает внутреннее действие: событийность заметно ослабляется, и на первый план выдвигается сознание героя в его многоплановости и сложности, с его нескончаемой динамикой и психологическими нюансами (о психологизме в литературе см. с. 209—218). Персонажи подобных романов изображаются не только устремленными к каким-то частным целям, но и осмысляющими свое место в мире, уясняющими и напряженно реализующими свою ценностную ориентацию. Именно в этом типе романов специфика жанра, о которой шла речь, сказалась с максимальной полнотой. Близкая человеку реальность («ежедневная жизнь») осваивается здесь не в качестве заведомо «низкой прозы», но как причастная подлинной человечности, веяниям данного времени, универсальным бытийным началам, главное же — как арена серьезней¬ших конфликтов. Русские романисты XIX в. хорошо знали и настой-чиво показывали, что «потрясающие события — меньшее испытание для человеческих отношений, чем будни с мелкими неудовольствия¬ми»1.
Одна из важнейших черт романа и родственной ему повести (особенно в XIX—XX вв.) — пристальное внимание авторов к окружа¬ющей героев микросреде, влияние которой они испытывают и на которую так или иначе воздействуют. Вне воссоздания микросреды романисту «очень трудно показать внутренний мир личности»2. У истоков отныне упрочившейся романной формы — дилогия И.В. Гете о Вильгельме Мейстере (эти произведения Т. Манн назвал «углублен¬ными во внутреннюю жизнь, сублимированными приключенческими романами»3), а также «Исповедь» Ж.-Ж Руссо, «Адольф» Б. Констана,
«Евгений Онегин», в котором передана присущая творениям А.С. Пуш¬кина «поэзия действительности». С этого времени романы, сосредото¬ченные на связях человека с близкой ему реальностью и, как правило, отдающие предпочтение внутреннему действию, стали своего рода центром литературы. Они самым серьезным образом повлияли на все иные жанры, даже их преобразили. По выражению М.М. Бахтина, произошла романизация словесного искусства: когда роман приходит в «большую литературу», иные жанры резко видоизменяются, «в большей или меньшей степени "романизируются"»1. При этом трансформиру¬ются и структурные свойства жанров: их формальная организация становится менее строгой, более непринужденной и свободной.
К этой (формально-структурной) стороне жанров мы и обратимся. |
