| Не то в лирической поэзии. Чувства и волевые импульсы даются адаесь в их обусловленности чем-то и в прямой направленности на конкретные явления. Вспомним, например, стихотворение Пушкина «Погасло дневное светило...». Мятежное, романтическое ивместе с тем горестное чувство поэта раскрывается через его впечатление от окру¬жающего (волнующийся под ним «угрюмый океан», «берег отдален¬ный, земли полуденной волшебные края») и через воспоминания о •происшедшем (о глубоких ранах любви и отцветшей в бурях младости). Поэтом передаются связи сознания с бытием, иначе в словесном искусстве быть не может. То или иное чувство всегда предстает как реакция сознания на какие-то явления реальности. Как бы смутны и неуловимы ни были запечатлеваемые художественным словом душев¬ные движения (вспомним стихи В.А. Жуковского, А.А. Фета или раннего А.А. Блока), читатель узнает, чем они вызваны или, по крайней мере, с какими впечатлениями сопряжены.
Носителя переживания, выраженного в лирике, принято называть лирическим героем. Этот термин, введенный Ю.Н. Тыняновым в статье 1921 г. «Блок»1, укоренен в литературоведении и критике (наряду с синонимичными ему словосочетаниями «лирическое я», «лирический субъект»). О лирическом герое как «я-сотворенном» (М.М. Пришвин) говорят, имея в виду не только отдельные стихотворения, но и их циклы, а также творчество поэта в целом. Это — весьма специфичный образ человека, принципиально отличный от образов повествователей-рассказчиков, о внутреннем мире которых мы, как правило, ничего не знаем, и персонажей эпических и драматических произведений, кото¬рые неизменно дистанцированы от писателя.
Лирический герой не просто связан тесными узами с автором, с его мироотношением, духовно-биографическим опытом, душевным настроем, манерой речевого поведения, но оказывается (едва ли не в большинстве случаев) от него неотличимым. Лирика в основном ее «массиве» автопсихологична.
Вместе с тем лирическое переживание не тождественно тому, что было испытано поэтом как биографической личностью. Лирика не просто воспроизводит чувства автора, она их трансформирует, обога¬щает, создает заново, возвышает и облагораживает. Именно об этом — стихотворение А.С. Пушкина «Поэт» («...лишь божественный глагол /До слуха чуткого коснется, /Душа поэта встрепенется, / Как пробу-дившийся орел»).
При этом автор в процессе творчества нередко создает силой воображения те психологические ситуации, которых в реальной дей¬ствительности не было вовсе. Литературоведы неоднократно убежда-
лись, что мотивы и темы лирических стихотворений А.С. Пушкина не всегда согласуются с фактами его личной судьбы. Знаменательна и надпись, которую сделал А.А. Блок на полях рукописи одного своего стихотворения: «Ничего такого не было». В своих стихах поэт запечат¬левал свою личность то в образе юноши-монаха, поклонника мисти¬чески таинственной Прекрасной Дамы, то в «маске» шекспировского Гамлета, то в роли завсегдатая петербургских ресторанов.
Лирически выражаемые переживания могут принадлежать как са¬мому поэту,' так и иным, не похожим на него лицам. Умение «чужое вмиг почувствовать своим»— такова, по словам А.А. Фета, одна из граней поэтического дарования. Лирику, в которой выражаются пере¬живания лица, заметно отличающегося от автора, называют ролевой (в отличие от автопсихологической). Таковы стихотворения «Нет имени тебе, мой дальний...» А.А. Блока — душевное излияние девушки, жи¬вущей смутным ожиданием любви, или «Я убит подо Ржевом» А.Т. Твардовского, или «Одиссей Телемаку» И.А. Бродского. Бывает даже (правда, это случается редко), что субъект лирического высказы¬вания разоблачается автором. Таков «нравственный человек» в стихо-творении НА. Некрасова того же названия, причинивший окру-жающим множество горестей и бед, но упорно повторявший фразу: «Живя согласно с строгою моралью, я никому не сделал в жизни зла». Приведенное ранее определение лирики Аристотелем (поэт «остается самим собою, не изменяя своего лица»), таким образом, неточно: лирический поэт вполне может изменить свое лицо и воспроизвести переживание, принадлежащее кому-то другому1.
Но магистралью лирического творчества является поэзия не роле¬вая, а автопсихологическая: стихотворения, являющие собой акт пря¬мого самовыражения поэта. Читателям дороги человеческая подлинность лирического переживания, прямое присутствие в стихо¬творении, по словам В.Ф. Ходасевича, «живой души поэта»: «Личность автора, не скрытая стилизацией, становится нам более близкой»; достоинство поэта состоит «в том, что он пишет, повинуясь действи¬тельной потребности выразить свои переживания»2.
Лирике в ее доминирующей ветви присуща чарующая непосредст¬венность самораскрытия автора, «распахнутость» его внутреннего ми-ра.Так, вникая в стихотворения А.С. Пушкина и М.Ю. Лермонтова, С.А. Есенина и Б.Л. Пастернака, А.А. Ахматовой и М.И. Цветаевой, мы получаем весьма яркое и многоплановое представление об их духовно-биографическом опыте, круге умонастроений, личной судьбе.
Как правило, лирическое произведение организуется сознанием и
речью единичного субъекта (лирическое «я»). Вместе с тем в составе лирики весьма значим феномен лирического «мы», поныне остающий¬ся недостаточно изученным. Семантика этого «мы» разнопланова и ^богата. Можно назвать множество стихотворений интимно-личного 'характера (это прежде всего любовная лирика), написанных от лица „двоих близких друг другу людей, живущих общей жизнью. Таковы, I например, «Мы встретились с тобою в храме...» и «Мы забыты, одни | на земле...» А.А. Блока, «Мы с тобой на кухне посидим...» О.Э. Ман-|? дельштама. !'■' Лирическое «я» способно обретать и большую емкость, выходя за
I
рамки ситуации «я — ты». Напомним «Думу» М.Ю. Лермонтова, где
лирический субъект высказывается от лица своего поколения; из более
поздней поэзии — тютчевское «И мы плывем, пылающею бездной/Со
всех сторон окружены», «Дети ночи» Д.С. Мережковского («Холод
утра — это мы./Мы — над бездною ступени»), «Скифы» А.А. Блока,
f где звучит голос России как посредницы между Европой и Азией, стихи
I В.В. Маяковского 1920-х годов, лирический субъект которых — вели-
I кое множество строителей социализма, «От черного хлеба и верной
J жены...» Э.Г. Багрицкого, «Мы живем, под собою не чуя страны...»
[' О.Э. Мандельштама, «Памяти 19 июля 1914», «Думали, нищие мы»,
" «Лондонцам» А.А. Ахматовой. Лирическое «мы», как видно, составляет
неотъемлемую грань поэзии. Оно запечатлевает сознание художников
слова, распахнутое окружающей их человеческой реальности, ей при¬
частное, в нее вовлеченное.
j Порой в одном лирическом «я» оказываются слитыми воедино
I несколько субъектов. Так, в шедевре Б.Л. Пастернака — стихотворении «Гамлет», открывающем последнюю главу романа «Доктор Живаго», речь ведется одновременно от лица героя шекспировской трагедии; играющего эту роль актера; Юрия Андреевича Живаго, написавшего данное стихотворение на рубеже 1910— 1920-х годов; самого Пастернака поры его творческой зрелости (середина 1940-х). Здесь налицо лири-
(
ческая полисубъектность. Соотношение между лирическим героем и автором (поэтом) осоз¬нается литературоведами по-разному. От традиционного представле¬ния о слитности, нерасторжимости, тождественности носителя :; лирической речи и автора, восходящего к Аристотелю и, на наш взгляд, | имеющего серьезные резоны, заметно отличаются суждения ряда уче-I ных XX в., в частности М.М. Бахтина, который усматривал в лирике сложную систему отношений между автором и героем, «я» и «другим», а также говорил о неизменном присутствии в ней хорового начала1. Эту мысль развернул С.Н. Бройтман. Он утверждает, что для лириче¬ской поэзии (в особенности близких нам эпох) характерна не «моно-
субъектность», а «интерсубъектность», т.е. запечатление взаимо-действующих сознаний1.
Эти научные новации, однако, не колеблют привычного представ¬ления об открытости авторского присутствия в лирическом произве¬дении как его важнейшем свойстве, которое традиционно обозначается термином «субъективность». «Он (лирический поэт.— В.Х.),— писал Гегель,— может внутри себя самого искать побуждения к творчеству и содержания, останавливаясь на внутренних ситуациях, состояниях, переживаниях и страстях своего сердца и духа. Здесь сам человек в его субъективной ^внутренней жизни становится художественным произ¬ведением, тогда как эпическому поэту служат содержанием отличный от него самого герой, его подвиги и случающиеся с ним происшест¬вия»2.
Именно полнотой выражения авторской субъективности опреде¬ляется своеобразие восприятия лирики читателем, который оказыва¬ется всецело погруженным в эмоциональную атмосферу произведения. Лирическое творчество (и это опять-таки роднит его с музыкой, а также с хореографией) обладает максимальной внушающей, заражающей силой (суггестивностью). Знакомясь с новеллой, романом или драмой, мы воспринимаем изображенное с определенной психологической дистанции, в известной мере отстраненно. По воле авторов (а иногда и по своей собственной) мы принимаем либо, напротив, не разделяем умонастроений персонажей, одобряем или не одобряем их поступки, иронизируем над ними или им сочувствуем. Другое дело лирика. Полно воспринять лирическое произведение — это значит проникнуться умо¬настроениями поэта, ощутить и еще раз пережить их как нечто свое собственное. С помощью сгущенных поэтических формул лирического произведения между автором и читателем, по точным словам Л.Я. Гинз¬бург, «устанавливается молниеносный и безошибочный контакт»3. Чувства поэта становятся одновременно и нашими чувствами. Автор и его читатель образуют некое единое, нераздельное «мы». И в этом состоит особое обаяние лирики. |
