| В составе контекста, стимулирующего литературное творчество, ответственная роль принадлежит промежуточному звену между антро¬пологическими универсалиями (архетипы и мифопоэтика, на которых литературоведение сосредоточено ныне) и внутриэпохальной конкре¬тикой (современность писателя с ее противоречиями, которая с непо¬мерной настойчивостью выдвигалась на первый план в наши «доперестроечные» десятилетия). Это срединное звено контекста пи¬сательской деятельности освоено теоретическим литературоведением недостаточно, поэтому мы остановимся на нем подробнее, обратив¬шись к тем смыслам, которые обозначаются словами и словосочета¬ниями «преемственность», «традиция», «культурная память», «наследие», «большое историческое время».
В статье «Ответ на вопрос редакции "Нового мира"» (1970) М.М. Бах¬тин, оспаривая официально провозглашавшиеся и общепринятые на¬чиная с 1920-х годов установки, использовал словосочетания «малое историческое время» и «большое историческое время», разумея под первым современность писателя, под вторым — опыт предшествующих эпох. «Современность,— писал он,— сохраняет все свое огромное и во многих отношениях решающее значение. Научный анализ может ис¬ходить только из нее и <...> все время должен сверяться с нею». Но, продолжал Бахтин, «замыкать его (литературное произведение.— В.Х.) в этой эпохе нельзя: полнота его раскрывается только в большом времени». Последнее словосочетание становится в суждениях ученого о генезисе литературного творчества опорным, стержневым: «...произ¬ведение уходит своими корнями в далекое прошлое. Великие произ¬ведения литературы подготовляются веками, в эпоху же их создания снимаются только зрелые плоды длительного и сложного процесса созревания». В конечном счете деятельность писателя, по мысли Бахтина, определяют длительно существующие, «могучие течения культуры (в особенности низовые, народные)»1.
Правомерно разграничить два значения слова «традиция» (от лат. traditio — передача, предание). Во-первых, это опора на прошлый опыт в виде его повторения и варьирования (здесь обычно используются слова «традиционность» и «традиционализм»). Такого рода традиции
строго регламентированы и имеют форму обрядов, этикета, церемони¬ала, неукоснительно соблюдаемых. Традиционализм был влиятелен в литературном творчестве на протяжении многих веков, вплоть до середины XVIII столетия, что особенно ярко сказывалось в преобла¬дании канонических жанров (см. с. 373—375). Позднее он утратил свою роль и стал восприниматься как помеха для художественной деятель¬ности; вошли в обиход суждения о «гнете традиций», о традиции как «автоматизированном приеме» и т.п.
В изменившейся культурно-исторической ситуации, когда обрядо-во-регламентирующее начало стало сводиться к минимуму, приобрело актуальность (это особенно ясно просматривается в XX в.) другое значение термина «традиция», под которой стали разуметь инициатив¬ное и творческое (активно-избирательное и обогащающее) наследование культурного (и, в частности, словесно-художественного) опыта, кото¬рое предполагает достраивание ценностей, составляющих достояние общества, народа, человечества.
Предметом наследования являются как выдающиеся памятники культуры (философии и науки, искусства и литературы), так и мало¬заметная «ткань жизни», насыщенная «творческими воздействиями», сохраняемая и обогащаемая от поколения к поколению1. Это — сфера верований, нравственных установок, форм поведения и сознания, стиля общения (не в последнюю очередь внутрисемейного), обиходной психологии, трудовых навыков и способов заполнения досуга, контак¬тов с природой, речевой культуры, бытовых привычек.
Органически усвоенная традиция (а именно в такой форме ей подобает существовать) становится для отдельных людей и их групп своего рода ориентиром, можно сказать, маяком, некой духовно-практической стратегией. Причастность традиции проявляется не только в виде ясно осознанной ориентации на определенного рода ценности, но и в формах стихийных, интуитивных, непреднамеренных. Мир традиций подобен воздуху, которым люди дышат, чаще всего не задумываясь о том, каким неоценимым благом они обладают. По мысли русского философа начала XX в. В.Ф. Эрна, человечество существует благодаря свободному следованию традициям: «Свободная традиция <...> есть не что иное, как внутреннее метафизическое единство человечества»1. Позже в том же духе высказался Й. Хейзинга: «Здоровый дух не боится брать с собой в дорогу весомый груз ценностей прошлого»3.
Для литературы XIX—XX вв. неоспоримо важны традиции (естест-
венно, прежде всего во втором значении слова) как народной культуры, в основном отечественной (о чем в Германии настойчиво говорили И. Гердер и гейдельбергские романтики), так и культуры образованного меньшинства (в большей степени международной). Эпоха романтизма осуществила синтез этих культурных традиций: произошло, по словам В.Ф. Одоевского, «слияние народности с общей образованностью»1. И этот сдвиг многое предопределил в позднейшей литературе, в том числе и современной.
Об огромном значении традиций (культурной памяти) как стимуле любого творчества наши ученые говорят весьма настойчиво. Они утверждают, что культуротворчество знаменуется прежде всего насле¬дованием прошлых ценностей2; что «творческое следование традиции предполагает поиск живого в старом, его продолжение, а не механи¬ческое подражание <...> отмершему»3; что активная роль культурной памяти в порождении нового составляет веху в научном познании исторического и художественного процесса — этап, последовавший за господством гегельянства и позитивизма4. |
