| Термин «контекст» (от лат. contextus — тесная связь, соединение) прочно закрепился в современной филологии. Для литературоведа контекст — это бескрайне широкая область связей литературного произведения с внешними ему фактами как литературными, так и внехудожественными.
Одна из важнейших и трудно решаемых задач интерпретатора-аналитика — рассмотрение произведения в его связях с теми литературными, жизненными, культурными явлениями, которые сопутствовали его (изучаемого произведения) созданию. Дело в том, что литературовед (подобно любому другому читателю) «обречен» воспринимать создания прошлых эпох прежде всего глазами своей современности, которая, как уже говорилось, переакцентуирует, видоизменяет и достраивает давние художественные творения. В то же время интерпретатор произведения призван осмыслить сотворенное ранее как феномен того времени. По выражению А. В. Михайлова, его задача состоит в том, чтобы осуществить «обратный перевод» читаемых ныне текстов на культурный язык эпохи автора: надо «учиться переводу назад и ставить вещи на свои первоначальные места». Таково едва ли не главное призвание толкователей литературного произведения, если они притязают на достоверность и научную обоснованность своих суждений.
Но существенно и иное: внимание литературоведов не только к непосредственному, ближайшему контексту творческой деятельности писателя, но и к ее более широким, удаленным контекстам — к феноменам «большого исторического времени» (М.М. Бахтин), к которым автор причастен (сознательно или интуитивно). Здесь и литературные традиции как предмет следования или, напротив, отталкивания, и внехудожественный опыт прошлых поколений, по отношению к которому писатель занимает определенную позицию, и соотнесенность его мироотношения с воззрениями конфессиональными, национальными, сословными, социально-классовыми, корпоративно-групповыми. В этом же ряду «удаленных» контекстов — надысторические начала бытия: восходящие к архаике мифопоэтические универсалии, именуемые архетипами.
И, наконец, наряду с контекстом творчества писателя (о котором и шла речь), для аналитика и интерпретатора его произведений важен контекст их восприятия как современниками автора, так и следующими поколениями: цепь «смыслоутрат» и достраиваний смыслов (об историко-функциональном изучении литературной классики см. 156—161).
Контекст, в котором создается и воспринимается литературное произведение, не имеет сколько-нибудь определенных рамок: он безгранично широк. Многоплановость контекста (или, точнее сказать, множественность контекстов) литературно-художественного творчества не всегда внятна самим писателям, но она безусловно важна для ученых. Чем шире и полнее учтены литературоведом связи произведения с предшествующими ему явлениями и фактами (как литературно-художественными, так и непосредственно жизненными), тем больше «выигрывают» анализ и интерпретация.
Контекстуальное рассмотрение литературных произведений, что самоочевидно, не может быть исчерпывающе полным: оно по необходимости избирательно. Здесь несравненно больше загадок и тайн, чем , определенности и ясности. Вместе с тем изучение контекстов литературного творчества — это необходимое условие проникновения в смысловые глубины произведений, одна из существенных предпосылок постижения как авторских концепций, так и первичных интуиции писателей. В каждом отдельном случае литературовед сосредоточивается на каких-то немногочисленных гранях общего контекста рассматриваемых произведений. Но в общей перспективе развития научной мысли насущен одновременный и равноправный учет как близких, конкретных, так и удаленных, всеобщих контекстов.
Изучение контекста творчества писателей (в оптимальных для науки вариантах) составляет сопровождение имманентного рассмотрения произведений или, по крайней мере, требует учета данных такого рассмотрения. Отрываясь же от текстово-смысловой конкретики, оно рискует оказаться чем-то вроде музыкального аккомпанемента без мелодии, а в худшем случае — обернуться произвольно-игровым фантазированием (в особенности при исключительной сосредоточенности литературоведа на удаленных контекстах). Наука о литературе нуждается в активном сопряжении, синтезировании имманентного и контекстуального изучения художественных творений.
Прочтения произведений литературоведами весьма разнообразны по их установкам и очень неравноценны. Они интенсивно множатся от десятилетия к десятилетию. В составе интерпретаций, притязающих на научность, есть место как обедняющему схематизму, искажениям, направленческой узости и одержимости, так и глубочайшим проникновениям. Литературоведение (в частности — отечественное) располагает неоценимо важным опытом аналитического и одновременно интерпретирующего рассмотрения литературных произведений, который обогатил и углубил их понимание. Назовем в этой связи написанные в 1920—1940-е годы статьи А.П. Скафтымова о Ф.М. Достоевском, Л.Н. Толстом, А.П. Чехове (в особенности о его драматургии); филологически безукоризненный трактат философа А.А. Мейера «Размышления при чтении «Фауста» (середина 1930-х годов)1; работы С.Г. Бочарова о А.С. Пушкине, Н.В. Гоголе и Е.А. Баратынском, Ф.М. Достоевском, М. Прусте, Вл. Ходасевиче, А.П. Платонове, вошедшие в книги «О художественных мирах» (1985) и «Сюжеты русской литературы» (1999), а также его монографию о «Войне и мире»; статьи С. С. Аверинцева о поэтах разных стран и эпох, составившие его книгу «Поэты» (1996). Как образцы органического соединения внутритекстового (имманентного) и контекстуального рассмотрения отдельного произведения достойны пристального внимания статьи Ю.М. Лотмана «Идейная структура поэмы Пушкина «Анджело»1 и Д.Е. Максимова «Об одном стихотворении (Двойник)»2. Перечень аналитических интерпретаций, отвечающих высокому предназначению науки о литературе, можно было бы намного увеличить. |
