| Однако психологизм не покинул литературу. Об этом неопровер¬жимо свидетельствует творчество многих крупных писателей XX в. В нашей стране это М.А. Булгаков, А.П. Платонов, М.А. Шолохов, Б.Л. Пастернак, А.И. Солженицын, В.П. Астафьев, В.И. Белов, В.Г. Распутин, А.В. Вампилов, за рубежом — Т. Манн, У. Фолкнер и многие другие.
Интенсивное становление и широкое упрочение психологизма в литературе XIX—XX вв. имеет глубокие культурно-исторические пред¬посылки. Оно связано с активизацией самосознания человека Нового
времени. Современная философия различает сознание, «которое само офя осуществляет», и «сознание, изучающее себя»1. Последнее и именуют самосознанием. Самосознание реализуется главным образом 9 виде рефлексии, составляющей благой и насущный «акт-возвраще¬ния» человека к самому себе. Вместе с тем неотъемлемым, универсаль¬ным свойством жизни людей является «Цримат сознания о чем-то над самосознанием»2, а потому рефлексии подобает знать свои границы.
Активизация рефлексии в Новое время связана с небывало обо-стрившимся переживанием разлада человека с самим собой и всем окружающим, а то и тотальным отчуждением от него. Начиная с рубежа XVIII—XIX столетий подобные жизненно-психологические ситуации стали широко запечатлеваться европейской литературой, а позже — и писателями иных регионов (преддверием этого сдвига в художествен¬ной сфере явилась трагедия шекспировского Гамлета). Знаменательна повесть И.В. Гете «Страдания юного Вертера» (1774). Сосредоточенный на своих переживаниях («У меня столько хлопот с самим собой <...> что мне мало дела до других»), Вертер называет собственное сердце своей единственной гордостью, жаждет умиротворить свою «алчущую, мятущуюся душу» хотя бы в излияниях, адресованных другу в письмах. Он убежден, что ему «много дано», и неустанно мудрствует над своими страданиями неразделенной любви. Вертер — это фигура, опоэтизиро¬ванная автором (хотя поданная им в немалой мере критически) и вызывающая прежде всего симпатию и сострадание.
Писатели XIX в., как правило, более суровы к своим рефлектиру¬ющим героям, нежели Гете к Вертеру. Суд над всецело сосредоточен¬ным на себе человеком (которого правомерно сблизить с Нарциссом древнегреческого мифа) и над его уединенной и безысходной рефлек¬сией составляет один из лейтмотивов русской «послеромантической» литературы. Он звучит у М.Ю. Лермонтова («Герой нашего времени»), И.С. Тургенева («Дневник лишнего человека», «Гамлет Щигровского уезда», отчасти — «Рудин»), в какой-то мере у Л.Н. Толстого (ряд Эпизодов повестей «Отрочество» и «Казаки»), И.А. Гончарова (образы Адуева-младшего, в немалой степени Райского).
С максимальной жесткостью, негативно по сути оценивается уеди¬ненное сознание в «Записках из подполья» Ф.М. Достоевского. Здесь рефлексия предстает как удел «антигероя», существа слабого, жалкого, озлобленного, стремящегося «ускользнуть» от правдивой самооценки, мечущегося между несдержанными рассказами о своих «позорах» и попытками самооправдания. Не случайно герой признается в особой остроте наслаждения, доставляемого мучительным самоанализом.
Самоуглубленность человека, его всецелая сосредоточенность на собственной персоне, ставшие приметой эпох сентиментализма, ро¬мантизма и последующего времени, получила философскую интер¬претацию в «Феноменологии духа» Г.В.Ф. Гегеля. Рефлектирующее сознание философ назвал «томящимся» и «несчастным», оценив его весьма жестко: как безумство самомнения. Этому сознанию, написал он, «недостает силы <...> выдержать бытие. Оно живет в страхе, боясь запятнать великолепие своего «внутреннего» поступками и наличным бытием, и дабы сохранить чистоту своего сердца, оно избегает сопри¬косновения с действительностью». Носителем подобного самосозна¬ния, по Гегелю, является исполненная страстного томления и скорби «прекрасная душа, истлевающая внутри себя и исчезающая как амор¬фное испарение, которое расплывается в воздухе»1.
Но значимо и иное: рефлексия, подаваемая в формах психологизма, у писателей-классиков неоднократно представала как благая и насущ¬ная для становления человеческой личности. Свидетельство тому, быть может, наиболее яркое, — центральные персонажи толстовских рома¬нов: Андрей Болконский и Пьер Безухов, Левин, отчасти Нехлюдов. Этим и подобным им героям других авторов присущи духовная неус¬покоенность, желание быть правыми, жажда духовных обретений.
Один из важнейших стимулов рефлексии литературных персона¬жей — пробудившаяся и властно «действующая» в их душах совесть, которая тревожит и мучит не только пушкинских Бориса Годунова, Онегина, Барона, Гуана, но и Андрея Болконского, вспоминающего покойную жену, тургеневскую Лизу Калитину, которая раскаивается в том, что дала волю своему чувству к Лаврецкому, а также Татьяну в финале «Евгения Онегина». Несет в себе чувство вины и герой толсто¬вского рассказа-жития «Отец Сергий».
На содержательные функции психологизма в литературе (наряду с приведенными словами Гегеля) проливают свет бахтинские суждения о сущности самосознания. Позитивно значимое переживание ученый связывал с тем, что назвал «нравственным рефлексом» и характеризовал как «след» смысла в бытии: «Переживание как нечто определенное <...> направлено на некий смысл, предмет, состояние, но не на самого себя». Подобного рода движениям души Бахтин противопоставлял переживания болезненные, ведущие человека в тупик раздвоенности, которые он назвал «саморефлексом». Этот саморефлекс порождает то, «чего быть не должно»: «дурную и разорванную субъективность», которая связана с болезненной жаждой «самовозвышения» и боязливойЦелядкой» на мнение о себе окружающих1. И художественная литера¬ла (особенно в XIX в.) широко запечатлевала эти разнонаправленные 1$цденции самосознания, по достоинству их оценивая.
У Психологизм, как ни глубоки и органичны его связи с жизнью ]р(ефлектирующих персонажей, находит широкое применение также при ^ращении писателей к людям, которые безыскусственно просты и не ^рсредоточены на себе. Вспомним пушкинского Савельича, няню Деталью Саввишну и гувернера Карла Ивановича из «Детства» ЯуН- Толстого, героиню-рассказчицу романа И.С. Шмелева «Няня из Москвы», старуху Анну в повести В.Г. Распутина «Последний срок». Исполненными психологизма оказываются даже образы животных ,(«Холстомер» Л.Н. Толстого, «Зверь» Н.С. Лескова, «Белолобый» %.№■ Чехова, «СныЧанга» И.А. Бунина, «Корова» А.П. Платонова). Новую и весьма оригинальную форму психологизм обрел в ряде литературных произведений нашего столетия. Упрочился художествен¬ный принцип, именуемый воспроизведением «потока сознания». Оп¬ределенность внутреннего мира человека здесь нивелируется, а то и исчезает вовсе. У истоков этой ветви литературы — творчество "М. Пруста и Дж. Джойса. В романах Пруста сознание героя слагается •■' 'из его впечатлений, воспоминаний и созданных воображением картин. | Оно свободно от устремленности к какому-либо действию, как бы I оттесняет в сторону окружающую реальность и предстает как «убежи-I 'ще, защита от мира», а в то же время — как нечто поглощающее и I присваивающее внешнюю реальность2. Во французском «новом рома-f не» 1960—1970-х годов (А. Роб-Грийе, Н. Саррот, М. Бютор) постиже-I ;ние и воссоздание нескончаемо текучей психики приводило к
устранению из литературы не только «твердых характеров», но и персонажей как личностей. «Если известная часть современных лите¬раторов, — пишет Р. Барт, — и выступила против «персонажа», то вовсе не затем, чтобы его разрушить (это невозможно), а лишь затем, чтобы его обезличить»3. Психологизм в литературе XIX—XX вв. стал достоянием едва ли не г "всех существующих жанров. Но с максимальной полнотой сказался он I в социально-психологическом романе. Весьма благоприятны для пси-
хологизма, во-первых, эпистолярная форма («Юлия, или Новая Эло-иза» Ж.-Ж. Руссо, «Опасные связи» Ш. де Лакло, «Бедные люди» Ф.М. Достоевского), во-вторых, автобиографическое (порой дневни¬ковое) повествование от первого лица («Исповедь» Ж.-Ж. Руссо, «Исповедь сына века» А. де Мюссе, «Дневник обольстителя» С. Кир-кегора, ранняя трилогия Л.Н. Толстого). Исповедальное начало живет и в произведениях Ф.М. Достоевского. Напомним исповеди Ипполита в романе «Идиот» и Ставрогина (глава «У Тихона», не вошедшая в окончательный текст «Бесов»), ряд эпизодов «Братьев Карамазовых», например посвященная Мите глава «Исповедь горячего сердца». И, наконец, в-третьих, принципы психологизма сполна осуществляются в форме романного повествования от третьего лица, обладающего даром всеведения, которое простирается в глубины человеческих душ. |
