| Литература XX в. ознаменовалась небывало широким использова¬нием образов вещного мира не только как атрибутов бытовой обста¬новки, среды обитания людей, но и (прежде всего!) как предметов, органически срощенных с внутренней жизнью человека и имеющих при этом значение символическое: и психологическое, и «бытийное», онтологическое. Это углубление художественной функции вещи имеет место и тогда, когда она причастна глубинам человеческого сознания и бытия, позитивно значима и поэтична, как, скажем, в стихах Пастернака с их дифирамбическими тонами, и в тех случаях, когда она, как у Анненского и Набокова, сопряжена с тоской, безысходно¬стью и холодной отчужденностью от реальности лирического героя, повествователя, персонажа.
Итак, вещная конкретика составляет неотъемлемую и весьма су¬щественную грань словесно-художественной образности. Вещь в ли¬тературном произведении (как в составе интерьеров, так и за их пределами) имеет широкий диапазон содержательных функций. При этом вещи «входят» в художественные тексты по-разному. Чаще всего они эпизодичны, присутствуют в весьма немногих эпизодах текста, нередко упоминаются вскользь, как бы между делом. Но иногда образы вещей выдвигаются на авансцену и становятся важнейшим звеном словесной ткани. Вспомним «Лето Господне» И.С. Шмелева — по¬весть, насыщенную подробностями богатого и яркого купеческого быта, или гоголевскую «Ночь перед рождеством» с обильными описа¬ниями и перечислениями бытовых реалий и с сюжетом, «закрученным» вокруг вещей, каковы мешки Солохи, в которые «угодили» ее поклон¬ники, и черевички царицы, иметь которые пожелала Оксана.
Вещи могут «подаваться» писателями либо в виде некоей «объек¬тивной» данности, бесстрастно живописуемой (вспомним комнату Обломова в первых главах романа И.А. Гончарова; описания магазинов в романе Э. Золя «Дамское счастье»), либо как чьи-то впечатления от
увиденного, которое не столько живописуется, сколько рисуется еди¬ничными штрихами, субъективно окрашенными. Первая манера вос¬принимается как более традиционная, вторая — как сродная современному искусству. Как отметил А.П. Чудаков, у Ф.М. Достоев¬ского «нет спокойно-последовательного изображения вещного напол¬нения квартиры, комнаты. Предметы как- бы дрожат в ячеях туго натянутой авторской или геройной интенции — и этим выявляют и обнажают ее»1. Нечто подобное — у Л.Н. Толстого, А.П. Чехова и многих писателей XX столетия. |
