| Не адекватные сознанию писателя речевые единицы (т. е. неавтор¬ские, «чужие» слова), как это видно из сказанного, в литературе широко распространены и глубоко значимы. Они нередко теснят, а то и устраняют вовсе прямое слово писателя. Об этом нивелировании собственно авторской речи и даже об ее отсутствии писал М.М. Бахтин, что, на наш взгляд, было преувеличением: «Первичный автор, если он выступает с прямым словом, не может быть просто писателем: от лица писателя ничего нельзя сказать (писатель превращается в публициста, моралиста, ученого и т. п.). Поэтому первичный автор облекается вмолчание. Но это молчание может принимать различные формы выражения»'. Парадоксально резкое суждение ученого нуждается в корректировке. Оно справедливо (и то с оговорками) применительно только к таким словесно-художественным формам, как ролевая лирика, сказ, пародия, стилизация, повествовательные произведения с «под¬ставным» автором (каковы, например, пушкинские «Повести Белки¬на»), а также драма, где говорят только действующие лица. В произведениях перечисленного ряда позиция писателя, как правило, выражается опосредованно, не реализуясь в собственно авторском слове. Иное дело — речь неперсонифицированного повествователя (скажем, в романах Л.Н. Толстого), которую весьма затруднительно назвать неавторской, главное же — «автопсихологическая» лирика, яв¬ляющаяся прямым самораскрытием поэта.
Двадцать четвертую драму Шекспира Пишет время бесстрастной рукой. Сами участники грозного пира, Лучше мы Гамлета, Цезаря, Лира Будем читать над свинцовой рекой; Лучше сегодня голубку Джульетту С пеньем и факелом в гроб провожать, Лучше заглядывать в окна к Макбету, Вместе с наемным убийцей дрожать,— Только не эту, не эту, не эту, Эту уже мы не в силах читать!
(А.А. Ахматова. «Лондонцам», 1940)
Вряд ли есть основания говорить о молчании автора этого стихотво¬рения (как и нескончаемого ряда иных лирических творений): здесь впрямую выражено испытанное поэтом чувство боли и ужаса, которые порождалось тем, что происходило в те времена.
Не являются дистанцированными от автора и ему чуждыми также многие высказывания его персонажей. Писатель нередко «поручает» выразить свое мироотношение, свои взгляды и оценки героям. Так, в монологах маркиза Позы («Дон Карлос») ясно ощутим голос самого Ф. Шиллера, а Чацкий в немалой степени является рупором идей А.С. Грибоедова. Позиция Ф.М. Достоевского явлена в ряде высказы¬ваний Шатова, Мышкина, а также Алеши Карамазова, который, выслушав сочиненного старшим братом «Великого Инквизитора», горестно восклицает: «А клейкие листочки, а дорогие могилы, а голубое небо, а молодая женщина! Как же жить-то будешь? <...> С таким адом в груди и в голове разве это возможно?» И мы, читатели, не сомнева-емся, что именно автора мучительно тревожит судьба Ивана Карама-зова и подобных ему духовных скитальцев.
Литера¬турное произведение правомерно охарактеризовать как особого рода обращенный к читателю монолог автора. Монолог этот принципиально отличается от ораторских выступлений, публицистических статей, эссе, философских трактатов, где безусловно и необходимо доминирует прямое авторское слово. Он являет собой своеобразное надречевое образование — как бы «сверхмонолог», компонентами которого служат высказывания действующих лиц, повествователей и рассказчиков. В лирике же (исключая ролевую) подобного рода обращенные монологи принадлежат одновременно и самим поэтам и так называемым лири-ческим героям. |
