| В литературе XIX в. (и в эпоху романтизма, и позже) настойчиво воссоздавалось и поэтизировалось поведение, свободное от сделан¬ности, нарочитости, искусственности. Назовем Кандиду (новелла Э.Т.А. Гофмана «Крошка Цахес, по прозвищу Циннобер») с ее весе¬лостью и непринужденностью, Иммали («Мельмот-скиталец» У.Р. Метью-рина) с ее природным изяществом, непосредственностью и прямотой, сказывавшихся «в каждом ее взгляде и движений». Вспомним и «тихий, простой» облик Татьяны Лариной в восьмой главе «Евгения Онегина». Пушкинский Моцарт наделен способностью к глубоким переживани¬ям, а в то же время — безыскусственной простотой поведения.
Быть может, ярче и многоплановее, чем где-либо еще, запечатлено и опоэтизировано непосредственное, непреднамеренное поведение (прежде всего — жестово-мимическое) в «Войне и мире» Л.Н. Толстого.
Внимание писателя «сосредоточивается на том, что в человеке есть подвижного, моментально возникающего и исчезающего: голос, взгляд, мимический изгиб, летучие изменения линий тела»1. «Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка» — эти слова о Пла¬тоне Каратаеве вполне можно отнести и к Другим героям романа: к Кутузову, который «не играл никакой роли», Пьеру, открытому душой всем и каждому, княжне Марье, которая во время встречи с Николаем Ростовым в Москве не сумела сохранить верность избранной позе, и это приблизило решающее объяснение героев.
Поведение безыскусственно простое, свободное как от ритуальной предначертанности, так и от жизнетворческих поз в духе романтизма, осознавалось и изображалось в качестве некой нормы и другими писателями XIX—XX вв. Непреднамеренность и естественность выска¬зываний и жестов персонажей послепушкинской литературы не поро¬дили новый поведенческий стереотип (в отличие от того, что произошло с сентименталистской меланхоличностью и театральной зрелищностью романтизма): герои, свободные от рассудочных устано¬вок и программ, проявляют себя каждый раз по-новому, предста¬вая в качестве ярких индивидуальностей, будь то князь Мышкин у Ф.М. Достоевского, сестры Прозоровы у А.П. Чехова, Оля Мещерская в «Легком дыхании» И.А. Бунина. В литературе советского периода (а также в творчестве писателей русского зарубежья), «пушкинско-толс-товская» поведенческая традиция осталась сохраненной. Благородной безыскусственностью отмечены слова и движения персонажей прозы И.С. Шмелева и Б.К. Зайцева, «Белой гвардии» и «Дней Турбиных» М.А. Булгакова, произведений М.М. Пришвина и Б.Л. Пастернака, А.Т. Твардовского и А.И. Солженицына, создателей «деревенской прозы».
Рубеж XIX—XX вв. и первые десятилетия истекшего столетия были отмечены новым брожением в поведенческой сфере, что дало о себе знать прежде всего в литературной жизни. По словам Ю.М. Лотмана, «в биографиях символистов, "жизнестроительстве", "театре одного актера", "театре жизни" и других явлениях культуры» воскресает «поэ¬тика поведения» в духе романтизма2. Об этом свидетельствуют и мистико-пророческая устремленность младших символистов, и ирония над ней в «Балаганчике» Блока, и позже прозвучавший призыв поэта закрывать лицо «железной маской» («Ты твердишь, что я холоден, замкнут и сух...», 1916), и «маскарадное» начало в театре Вс.Э. Мейер¬хольда, и величественные роли спасителей человечества в ранних
произведениях М. Горького (Данко в рассказе «Старуха Изергиль») и В. Маяковского (трагедия «Владимир Маяковский»). Поэты начала века, отмечал Б. Пастернак в «Охранной грамоте», нередко становились в позы, творя самих себя, и «зрелищное понимание биографии» со временем стало пахнуть кровью1. В ахматовской «Поэме без героя» символистская и околосимволистская среда предреволюционных лет предстала в образе трагического маскарада: в мире «краснобаев и лжепророков» и «маскарадной болтовни», беспечной, пряной, бесстыд¬ной:
И беснуется и не хочет Узнавать себя человек.
«С детства ряженых я боялась» — эти слова из поэмы А. Ахматовой свидетельствуют об ее внутренней отчужденности от салонно-кружко-вой атмосферы начала века и причастности той поведенческой ориен¬тации, которая ранее была столь ярко выражена в творчестве Пушкина, Толстого и других писателей-классиков XIX в.
Итак, формы поведения персонажей (вместе с их портретами) составляют одну из существенных граней мира литературного произ¬ведения. Вне интереса писателя к «внешнему человеку», человеку в «ценностно-эстетической воплощенное™»2 его творчество непредста¬вимо. |
