| На содержательные функции психологизма в литературе (наряду с приведенными словами Гегеля) проливают свет бахтинские суждения о сущности самосознания. Позитивно значимое переживание ученый связывал с тем, что назвал «нравственным рефлексом» и характеризовал как «след» смысла в бытии: «Переживание как нечто определенное <...> направлено на некий смысл, предмет, состояние, но не на самого себя». Подобного рода движениям души Бахтин противопоставлял переживания болезненные, ведущие человека в тупик раздвоенности, которые он назвал «саморефлексом». Этот саморефлекс порождает то, «чего быть не должно»: «дурную и разорванную субъективность», которая связана с болезненной жаждой «самовозвышения» и боязливойЦелядкой» на мнение о себе окружающих1. И художественная литера¬ла (особенно в XIX в.) широко запечатлевала эти разнонаправленные 1$цденции самосознания, по достоинству их оценивая.
У Психологизм, как ни глубоки и органичны его связи с жизнью ]р(ефлектирующих персонажей, находит широкое применение также при ^ращении писателей к людям, которые безыскусственно просты и не ^рсредоточены на себе. Вспомним пушкинского Савельича, няню Деталью Саввишну и гувернера Карла Ивановича из «Детства» ЯуН- Толстого, героиню-рассказчицу романа И.С. Шмелева «Няня из Москвы», старуху Анну в повести В.Г. Распутина «Последний срок». Исполненными психологизма оказываются даже образы животных ,(«Холстомер» Л.Н. Толстого, «Зверь» Н.С. Лескова, «Белолобый» %.№■ Чехова, «СныЧанга» И.А. Бунина, «Корова» А.П. Платонова). Новую и весьма оригинальную форму психологизм обрел в ряде литературных произведений нашего столетия. Упрочился художествен¬ный принцип, именуемый воспроизведением «потока сознания». Оп¬ределенность внутреннего мира человека здесь нивелируется, а то и исчезает вовсе. У истоков этой ветви литературы — творчество "М. Пруста и Дж. Джойса. В романах Пруста сознание героя слагается •■' 'из его впечатлений, воспоминаний и созданных воображением картин. | Оно свободно от устремленности к какому-либо действию, как бы I оттесняет в сторону окружающую реальность и предстает как «убежи-I 'ще, защита от мира», а в то же время — как нечто поглощающее и I присваивающее внешнюю реальность2. Во французском «новом рома-f не» 1960—1970-х годов (А. Роб-Грийе, Н. Саррот, М. Бютор) постиже-I ;ние и воссоздание нескончаемо текучей психики приводило к
устранению из литературы не только «твердых характеров», но и персонажей как личностей. «Если известная часть современных лите¬раторов, — пишет Р. Барт, — и выступила против «персонажа», то вовсе не затем, чтобы его разрушить (это невозможно), а лишь затем, чтобы его обезличить»3. Психологизм в литературе XIX—XX вв. стал достоянием едва ли не г "всех существующих жанров. Но с максимальной полнотой сказался он I в социально-психологическом романе. Весьма благоприятны для пси-хологизма, во-первых, эпистолярная форма («Юлия, или Новая Эло-иза» Ж.-Ж. Руссо, «Опасные связи» Ш. де Лакло, «Бедные люди» Ф.М. Достоевского), во-вторых, автобиографическое (порой дневни¬ковое) повествование от первого лица («Исповедь» Ж.-Ж. Руссо, «Исповедь сына века» А. де Мюссе, «Дневник обольстителя» С. Кир-кегора, ранняя трилогия Л.Н. Толстого). Исповедальное начало живет и в произведениях Ф.М. Достоевского. Напомним исповеди Ипполита в романе «Идиот» и Ставрогина (глава «У Тихона», не вошедшая в окончательный текст «Бесов»), ряд эпизодов «Братьев Карамазовых», например посвященная Мите глава «Исповедь горячего сердца». И, наконец, в-третьих, принципы психологизма сполна осуществляются в форме романного повествования от третьего лица, обладающего даром всеведения, которое простирается в глубины человеческих душ. |
