| Автор неизменно выражает (конечно же, языком художественных образов, а не прямыми умозаключениями) свое отношение к позиции, установкам, ценностной ориентации своего персонажа (героя — в тер¬минологии М.М. Бахтина). При этом образ персонажа (подобно всем иным звеньям словесно-художественной формы) предстает как вопло¬щение писательской концепции, идеи, т.е. как нечто целое, пребываю¬щее, однако, в рамках иной, более широкой, собственно художест¬венной целостности (произведения как такового). Он зависит от этой целостности, и, можно сказать, по воле автора ей служит. При сколь¬ко-нибудь серьезном освоении персонажной сферы произведения читатель неотвратимо проникает и в духовный мир автора: в образах героев усматривает (прежде всего непосредственным чувством) твор¬ческую волю писателя. Соотнесенность ценностных ориентации автора и героя составляет своего рода первооснову литературных произведе¬ний, их неявный стержень. «Воспринимая героев как людей», писал Г.А. Гуковский, мы постигаем их одновременно и как некую «идейную сущность»: каждому из читателей подобает ощутить и осознать «не только мое отношение к данному действующему лицу, но и отношение к нему же автора, и, что, пожалуй, важнее всего, мое отношение к отношению автора»1.
Отношение автора к герою может быть по преимуществу либо отчужденным, либо родственным, но не бывает нейтральным. О бли¬зости или чуждости своим перонажам писатели говорили неоднократ¬но. «Я, — писал в прологе к «Дон Кихоту» Сервантес, — только считаюсь отцом Дон Кихота, — на самом деле я его отчим, и я не собираюсь идти проторенной дорогой и, как это делают иные, почти со слезами на глазах умолять тебя, дражайший читатель, простить моему детищу его недостатки или же посмотреть на них сквозь пальцы».
В литературных произведениях так или иначе наличествует дистан¬ция между персонажем и автором. Она имеет место даже в автобиог¬рафическом жанре, где писатель с некоторого временного расстояния осмысливает собственный жизненный опыт. Автор может смотреть на своего героя как бы снизу вверх (жития святых), либо, напротив, сверху вниз (произведения обличительно-сатирического характера). Но наи¬более глубоко укоренена в литературе (особенно последних столетий)
(зитуация сущностного равенства писателя и персонажа (не знаменую¬щая, конечно же, их тождества). Пушкин настойчиво давал понять читателю «Евгения Онегина», что его герой принадлежит к тому же кругу, что и он сам («добрый мой приятель»).-По словам В.Г.. Распутина, важно, «чтобы автор не чувствовал себя выше своих героев и не делал себя опытнее их»: «Только равноправие во время работы самым чудесным образом и порождает живых героев, а не кукольные фигур¬ки»1.
При подобном внутреннем равенстве может возникать своего рода диалогическое отношение писателя к вымышленному и изображаемо¬му им лицу. На это обратил внимание М.М. Бахтин: «Единство мира Достоевского недопустимо сводить к индивидуальному эмоциональ¬но-волевому акцентному единству». И утверждал, что «монологический единый мир авторского сознания <...> в романе Достоевского стано¬вится частью, элементом целого». Диалогическая позиция автора, по мысли ученого, «утверждает самостоятельность, внутреннюю свободу, незавершенность и нерешенность героя», сознание которого «равно¬правно» его собственному. В то же время Бахтин признавал, что «во всяком литературном произведении» наличествует «последняя смыс¬ловая инстанция творящего», т.е. творческая воля автора объемлет сотворенный ею мир персонажей2. По словам ученого, «герой — не выражающий, а выражаемое», он «пассивен во взаимодействии с автором». И еще: «важнейшая грань произведения» — это «единая реакция» автора «на целое героя»3. |
