| В реальности, где нет места каким-либо достойным человека ориентирам и целям, живут многие персонажи русских писателей XIX в., в частности — Н.В. Гоголя. Вспомним, к примеру, сумасшедшего Поприщина, или Акакия Акакиевича с его шинелью, или лишившегося носа майора Ковалева. «Ведущей гоголевской темой, — утверждает С.Г. Бочаров, — было «раздробление», исторически широко понимае¬мое как сущность всего европейского Нового времени, кульминации достигшее в XIX веке; характеристика современной жизни во всех ее проявлениях как раздробленной, дробной <...> распространяется на самого человека <...> В петербургских повестях Гоголя с героем-чи¬новником был установлен особый масштаб изображения человека.Этот масштаб таков, что человек воспринимается как частица и дробная величина (если не «нуль», как внушает Поприщину начальник отделе¬ния)». Человек здесь, продолжает Бочаров, говоря о герое «Шинели», — это «существо <...> приведенное не только к абсолютному минимуму человеческого существования, ценности и значения, но просто-к нулю всего этого»: «Акакий Акакиевич не просто,«маленький человек». Он, можно сказать, еще «меньше» маленького человека, ниже самой чело¬веческой меры»1.
Многие персонажи русской «послегоголевской» литературы всеце¬ло подчинены безжизненной рутине, омертвевшим стереотипам среды, подвластны собственным эгоистическим побуждениям. Они либо то¬мятся однообразием и бессмысленностью существования, либо с ним примиряются и чувствуют себя удовлетворенными. В их мире присут¬ствует, а то и безраздельно царит то, что Блок назвал «необъятной, серой паучихой скуки»2. Таковы герой рассказа «Ионыч» в его финаль-ном эпизоде и многочисленные его подобия у Чехова, такова (в неповторимо своеобразной вариации) атмосфера ряда произведений Достоевского. Вспомним страшный образ, возникший в воображении Свидригайлова: вечность как запущенная деревенская баня с пауками. Человек, загнанный (или загнавший себя) в тупик скуки, неоднок¬ратно осознавался и изображался писателями как ориентированный лишь на телесные наслаждения и чуждый нравственности. «В романи¬стике XVIII века, — отмечает Г.К. Косиков (называя предшествен¬ников Ш. Бодлера в западноевропейской литературе — Мариво, Леса-жа, Прево, Дидро и де Сада), — гедонизм и его оборотная сторона, зло, были подвергнуты тщательному, разностороннему и впечатляюще безрадостному анализу»3.
Говоря о персонажах Достоевского как предваривших человеческую реальность ряда произведений XX в., Ю. Кристева не без оснований пользуется такими словосочетаниями, как «треснувшие я», «расщеп¬ленные субъекты», носители «разорванного сознания»4. Человек, у которого ценностные ориентиры пошатнулись либо отсутствуют вовсе, стал предметом пристального внимания писателей нашего столетия. Это и ужасы Ф. Кафки, и «театр абсурда», и образы участников массового уничтожения людей. |
