| Юный Вальтер поражен: «Кто ж этот страшный каждому ко-роль?» — «Он подданных защитник и кормилец»,— с иронией от¬вечает Телль.
Но не только в прекрасных долинах господствует жестокий ре¬жим насилия и несправедливостей. В суровые горы, где охотник чувствовал себя свободнее, проникло это страшное бедствие, мрачный закон, разделяющий людей на угнетенных и угнетате-, лей. Телль не поклонился шляпе имперского наместника. Он схва¬чен. Ему грозит смертная казнь. Геслер потехи ради заставляет его стрелять в яблоко, которое поместили на голову его сына, маленького Вальтера. Геслер глумится над чувствами отца. Но и потом, когда меткая стрела Телля сбила яблоко, оставив невр^пи димым мальчика, стрелку не дарована свобода, и лишь чудом
спасается он. миролюбивый
Священной местью горит сердце Телля. Когда-то и спокойный, теперь он — грозный мститель:
Нет, есть предел насилию тиранов! Когда жестоко попраны права И бремя нестерпимо... Если все испробованы средства, Тогда разящий остается меч.
Его стрела пронзает сердце насильника, и пьеса кончается могу-чим призывом к свободе.
Реакционные критики впоследствии осуждали Шиллера за прославление им якобы «предательского убийства». Шиллер пред¬видел это и ввел в пьесу сцену с Паррицидой. Сюжетно ни-как не связанная с основной линией событий, развертывающихся в драме, сцена эта, однако, необходима была поэту, чтобы еще сильнее подчеркнуть правоту швейцарского охотника. В дом Тел¬ля забрел скитающийся по свету, всеми гонимый герцог австрий¬ский, убивший своего дядю-императора. Убийца возомнил, что у Телля он найдет приют, понимание и поддержку.
О несчастный!
И ты посмел корыстное убийство
Приравнивать к отца самозащите?
Ты разве сына голову спасал?
Ты ль встал за святость очага? И близких
Ты ль оградил от страшного конца?
Я чистые подъемлю к небу руки,
Тебя, твое злодейство проклиная,
Я за святую отомстил природу.
А ты попрал ее. Тут связи нет:
Злодейство — и святейших прав защита,—
заявляет ему возмущенный Телль. Омерзение вызывает жалкая фигура герцога. Вечным позором покрыто его имя. Телль удаляет из дома жену и детей, чтобы их не осквернила тень убийцы, воз¬дух, которым он дышит. Чем грязнее, ужаснее предстает перед нами преступление этого царственного отпрыска, совершенное ради корыстных целей, тем чище, благороднее, священнее кажет¬ся подвиг народного мстителя Вильгельма Телля, вступившегося за попранные права человека.
Такова пьеса Шиллера. Подготовительная работа к ней дли-лась целый год (1802—1803). Гете вспоминал спустя пятнадцать лет о работе Шиллера: «Он сплошь увешал стены своей комнаты всевозможными картинами Швейцарии. Затем он начал читать описания страны, пока досконально не познакомился со всеми до¬рогами и тропинками места действия». Стилю Шиллера свой-ственна риторическая приподнятость. Он любит резкие контрас-ты. У него нет полутонов. Он кладет на свое полотно густые крас¬ки. Метафоры, сравнения бросают нас от одной крайней черты к другой, от ослепительного света к кромешной тьме. «Наши ду¬ши::; чисты, как радостная лазурь»; «Смерть будет сиять, как не¬веста»; «Посули мне в награду все короны на этой планете, посу-
ли в наказание все ее пытки»; «Он запрет за мною темницу жизни и откроет обиталище вечной ночи»; «Клянусь не встретить днев¬ного света, прежде чем кровь отцеубийцы, пролитая у этого кам¬ня, не вздымится к солнцу» и пр. Такие же контрасты и в харак¬терах: резкий, гордый Карл Моор и кроткая Амалия, тот же Карл — открытый, эмоционально неуправляемый, внутренне бла¬городный,— и скрытный, сдержанно рассудочный и беспро¬светно безнравственный, подлый Франц. Нравственные контрас¬ты в социальных мирах: подлость, корысть, эгоизм, аморальность в мире придворных, аристократов, высокая моральная стойкость и неподкупность в мире бедняков («Коварство и любовь»).
Пожалуй; Шиллера нужно играть на сцене, как играли актеры во времена Шекспира, '«рвать страсть в клочья». Гамлет осудил эту манеру, но Шекспир все-таки отдал ей дань: трудно предста¬вить камерную сдержанность на шекспировской сцене. Рассер¬женный тигр будет метаться и рычать, ибо ему это свойственно, и вряд ли душевное смятение Отелло можно передать только дви¬жением мускулов его лица. Наш современный зритель должен принять стиль Шиллера как историческую театральную услов¬ность и ощутить за непривычной нам риторической эмфазой искреннюю страстность поэта, одухотворенную к тому же идеа¬лами, дорогими нашим сердцам. |
