| В августе 1667 г. король дал разрешение на постановку пьесы. | Комедия уже во второй редакции была поставлена в театре Пале-Рояль, но президент парижского парламента Ламуаньон, вос-пользовавшись отъездом короля из Парижа, на второй же день запретил дальнейшие представления пьесы. Парижский архиепис-коп выпустил послание, запрещая верующим читать, исполнять или слушать комедию Мольера. И только в феврале 1669 г. ко¬роль позволил возобновить представление пьесы в театре (третья редакция). Успех ее был огромен. «Никогда ни одна комедия не вызывала столько аплодисментов»,— сообщали тогдашние га¬зеты.
Как уже отмечалось, Мольер создал несколько вариантов ко-медии. Первоначально Тартюф появлялся в монашеской сутане, как живое воплощение всех мерзостей церкви. Потом в угоду церковной цензуре он облачил своего Тартюфа в светские одеж-ды, но имя лицемера-монаха стало уже нарицательным, его по-
вадки остались те же, и под светской одеждой все узнали Тар-тюфа (во второй редакции Мольер изменил даже имя его на Панюльф).
Комедия снова вызвала ожесточенные нападки святош. «Хоть я и поставил ее под названием «Обманщик» и перерядил героя в светскую одежду, хоть я и снабдил его маленькой шляпой, длин¬ными волосами, большим воротником, шпагой и кружевами по-всему платью, ввел кое-где смягчения и тщательно устранил все, что могло бы подать малейший повод знаменитым оригиналам задуманцего мною портрета,— все это оказалось напрасно. Шай¬ка встрепенулась...»,— писал Мольер. Шайка ханжей, «фальши¬вомонетчиков благочестия»!
Драматург основательно обдумал все детали сценического во-площения лицемера. На сцене Тартюф появляется не сразу, а лишь в третьем акте. В течение двух актов зритель готовится к лицезрению негодяя. Зритель напряженно ждет этого момента, ибо только о Тартюфе идет речь на сцене, о нем спорят: одни кля-нут его, другие, наоборот, хвалят. «Я целых два акта употребил на то, чтобы подготовить появление моего негодяя. Он ни одной минуты не держит слушателя в сомнении; его сразу же узнают по тем приметам, которые я ему дал; и от начала до конца он не произносит ни одного слова, не совершает ни одного поступка, которые не живописали бы зрителям дурного человека»,— сооб-щал Мольер о своем методе работы. Таков классицистический театр. Луч прожектора направлен в одну точку, на одну заранее взятую черту характера, все остальное, за пределами этого ярко¬го луча, остается в тени. Весь человеческий характер не вырисо-вывается в целом, ибо это не входит в задачи автора, зато наи-большей выпуклости достигает главенствующая черта.-
Действие пьесы начинается с того, что старуха Пернель, мать богобоязненного Оргона, грубо и несправедливо (это ясно зрите¬лю) бранит всех в доме своего сына, и она-то является первой защитницей Тартюфа. С ней спорят все присутствующие на сце¬не. Старуха никого не хочет слушать и твердит одно: что Тартюф — чистейшая душа. Служанка Дорина, самое благора-зумное лицо пьесы, с мудрым простосердечием вскрывает проти¬воестественную сущность проповедей Тартюфа:
Когда послушаешь его нравоученье,
То, как ни поступи, все будет преступленье...
Мольер помнит главный принцип своей эстетической програм¬мы: поучать развлекая. Он смешит зрителя, прибегает иногда к приемам обнаженной клоунады. Полон комического эффекта диалог между Оргоном и служанкой Дориной: «Как Тартюф?» — «Две куропатки съел и съел бараний зад». — «Ах, бедный!» — «Проспал всю ночь, не ведая тревог».— «Ах, бедный!» — «Бутыль он осушил до дна».— «Аху бедный!» И т. д. Иное сообщает До¬рина о жене Оргона: «У барыни позавчера был сильный жар...»
зНу, а Тартюф?» — «У ней была тоска». — «Ну, а Тартюф?» — )на совсем и не уснула».— «Ну, а Тартюф?» И т. д. Сущность проповедей Тартюфа предстает зрителю в комиче¬ских признаниях простоватого Оргона, когда он с благочестивым эсторгом рассказывает о своих чувствах, порождаемых пропо-едями Тартюфа, и ему невдомек, что чувства эти бесчеловечны существу:
Кто следует ему, вкушает мир блаженный, И мерзость для него — все твари во вселенной, Я становлюсь другим от этих с ним бесед; Он всех мирских прилеп во мне стирает след И делает меня чужим всему на свете...
Реплика Клеанта, с ужасом слушающего восторженные речи гона, обманутого, ослепленного «благочестием» Тартюфа, пол-& глубочайшей иронии:
Как человечно то, что он преподает!
Тартюф покорил Оргона своим мнимым благочестием, показ-1м самоунижением — давним оружием монахов-лицемеров. Не ходится здесь и без фарсового (внешнего) комизма. Таков, на-пример, нижеследующий рассказ о подвижничестве Тартюфа:
Намедни он себя жестоко упрекал
За то, что изловил блоху, когда молился,
И, щелкая ее, не в меру горячился. |
