| Прежде чем начать наш путь вниз, к истокам мировой литературы, приве¬дем пример образца высшего писательского мастерства на линии № 9 — Фран-сиско де Кеведо-и-Вильегас (1580—1645), рыцарь ордена Сантьяго, покрови¬тель города Вилья-де-Сан-Антонио-Абад:
Я видел стены родины моей: когда-то неприступные твердыни, они обрушились и пали ныне, устав от смены быстротечных дней.
Я проходил вдоль жаждущих полей, я видел след ручья в засохшей глине; стада брели понуро по равнине под ливнем жгучим солнечных лучей.
В свой дом вошел я и увидел там очаг остывший, скудость, запустенье; и надломился посох мой устало,
и шпага, отслужив, сдалась годам. И все, чего бы ни коснулось зренье, о смерти властно мне напоминало. (Перевод А. Косе*.)
* Мы не имеем возможности приводить фамилии переводчиков во всех случаях поэтому они не всегда указаны. Просим извинить за этот недостаток нашей книги.
Не все задумываются об этапах умственного взросления человечества, а если и придется вдруг, то полагают, что люди всегда были такими же умными, как сейчас. Советский философ Б. Поршнев в книге «О начале человеческой истории» пишет:
«Историки эпохи Возрождения, как Гвиччардини или Макиавелли, да и ис¬торики эпохи Просвещения, включая Вольтера, усматривали мудрость в этом мнении: как будто бы все меняется в истории, включая не только события, но и нравы, состояния, быт, но люди-то с их характерами, желаниями, нуждами и страстями всегда остаются такими же. Что история есть развитие, было открыто только в конце XVIII— начале XIX в... [Это] было открыто Кондур-се* в прямолинейной форме количественного материального прогресса, а вели¬ким идеалистом Гегелем — в диалектической форме развития через отрицание друг друга последовательными необходимыми эпохами».
Литература, как и искусство, является отражением умственного развития людей. Если в некоем веке мы видим свидетельства лишь примитивного уровня, то значит, что раньше этого века тоже не могло быть большего совершенства. Ведь речь идет об одном биологическом виде. Но традиционная история предла¬гает нам такие нелепицы: в VIII веке н.э. — в Европе полное отсутствие литера¬туры и изобразительного искусства, а за тысячу лет до этого — шедевры!
Если же рассмотреть последовательно несколько литературных произве-дений по нашей синусоиде, сначала XVIII века, затем XVI, XIV и, наконец, идя по линиям веков, — «древних греков», относящихся, по нашим предположени¬ям, к XII—XIII векам, то можно увидеть, как мы неспешно опускаемся к дет¬ству человечества.
Вся историческая традиция в XVIII веке была еще крайне наивной. Уче-ные всерьез занимались вопросом, когда Европа была похищена Юпитером, и вычисляли точную дату. Вольтер (1694—1778) подсчитывал жертвы религиоз¬ных преследований со стороны христианства и пришел к выводу, что христи¬анская религия стоила человечеству 17 миллионов жертв, если считать по мил¬лиону в столетие. Читая его антиклерикальные опусы, трудно отделаться от впечатления, что они написаны восемнадцатилетним юношей, задиристым мак¬сималистом. Вот каков стиль его исследования о возникновении канонических Евангелий:
«Почему теперь церковь считает подлинными известные четыре еванге-лия, между тем как в первые века христианства отцы церкви ссылались ис-ключительно на апокрифические евангелия? Интересно, на каком основании церковь признала ровно четыре евангелия из пятидесяти, не больше, не мень-ше?»
И в остальных своих исследованиях он, выдающийся ум своего века, та-ков: ищет не причины событий, а ошибки людей. К. Беркова в монографии «Вольтер» делает такой вывод: «Вольтер, конечно, был очень далек от мысли, что крестовые походы были экспедицией торгового капитала на Восток в по¬исках новых рынков. Для него вся история — длинная цепь глупостей и пре¬ступлений, порожденных заблуждением человеческого разума».
Предшествующие ему ученые, разумеется, выглядят еще более «молоды-ми» в своих рассуждениях. И художественные произведения так же, как и уро¬вень научных работ, век от века будто бы «спускаются» вниз по возрасту.
Вольтер. «КАНДИД, ИЛИ ОПТИМИЗМ», глава 28 (Что случилось с Кандидом, Кунигундой, Панглосом, Мартеном и другими):
«— Еще раз, преподобный отец, — говорил Кандид барону, — прошу прощения за то, что проткнул вас шпагой.
— Не будем говорить об этом, — сказал барон. — Должен сознать¬ся, я немного погорячился. Если вы желаете знать, по какой случайнос¬ти я оказался на галерах, извольте, я вам все расскажу. После того, как мою рану вылечил брат аптекарь коллегии, я был атакован и взят в плен испанским отрядом. Меня посадили в тюрьму в Буэнос-Айресе сразу после того, как моя сестра уехала из этого города. Я потребовал, чтобы меня отправили в Рим к отцу генералу. Он назначил меня капелланом при французском посланнике в Константинополе. Не прошло и недели со дня моего вступления в должность, как однажды вечером я встретил весьма стройного ичоглана. Было очень жарко. Молодой человек взду¬мал искупаться, я решил последовать его примеру. Я не знал, что если христианина застают голым в обществе молодого мусульманина, его наказывают, как за тяжкое преступление. Кади повелел дать мне сто ударов палкой по пяткам и сослал меня на галеры. Нельзя себе предста-вить более вопиющей несправедливости. Но хотел бы я знать, как моя сестра оказалась судомойкой трансильванского князя, укрывающегося у турок?
— А вы, мой дорогой Панглос, — спросил Кандид, — каким образом оказалась возможной эта наша встреча?
— Действительно, вы присутствовали при том, как меня повесили, — сказал Панглос. — Разумеется, меня собирались сжечь, но помните, когда настало время превратить мою персону в жаркое, хлынул дождь. Ливень был так силен, что не смогли раздуть огонь, и тогда, потеряв надежду сжечь, меня повесили.
Хирург купил мое тело, принес к себе и начал меня резать. Сначала он сделал крестообразный надрез от пупка до ключицы. Я был повешен так скверно, что хуже не бывает. Палач святой инквизиции в сане иподьякона сжигал людей великолепно, надо отдать ему должное, но вешать он не умел. Веревка была мокрая, узловатая, плохо скользила, поэтому я еще дышал. Крестообразный надрез заставил меня так громко вскрикнуть, что мой хирург упал навзничь, решив, что он разрезал дьявола. Затем вскочил и бросился бежать, но на лестнице упал. На шум прибежала из соседней комнаты его жена. Она увидела меня, растянутого на столе, с моим кресто¬образным надрезом, испугалась еще больше, чем ее муж, тоже бросилась бежать и упала на него. Когда они немного пришли в себя, я услышал, как супруга сказала супругу: |
