| Каждому не мешало бы быть менее легковерным и не принимать на
веру то, что ему говорят, особенно когда говорят что-нибудь дурное. Ведь
приходится наблюдать повсюду — и при дворах государей также,— что
люди, желая угодить своему синьору и приобрести его милость, придумы¬
вают всякие небылицы и стараются очернить то одного, то другого, а что¬
бы показать, что они, мол, делают это, оберегая честь своего хозяина, иног¬
да говорят хорошо о том, кому в душе желают зла, но в последнюю минуту
подливают каплю яду и прибавляют: *
«А ведь он сделал так-то и так-то, и доверять ему нельзя, он ведет двой¬ную игру». И так хорошие поступки толкуют на дурной лад. От таких клеветников надо бежать как от чумы, да они и на самом деле чума и зараза как для дворов, так и для частных домов и нередко бывают причиной боль¬ших бед.
Но вернемся к тому, на чем мы остановились. Так вот скажу я вам, что дама милостиво простила своего мужа и рассказала ему о настойчивых и наглых домогательствах злодея мажордома. Синьору тогда очень захоте¬лось снова увидеть предателя живым и поглядеть, как огромные львы раз¬рывают его на мелкие кусочки, ибо он считал, что тот за свою гнусность заслуживает тысячу самых ужасных казней. Потом синьор приказал луч¬шим скульпторам при входе в замок высечь на мраморе всю эту историю, чтобы память о ней осталась навеки. Это тончайшее изображение и сейчас может видеть всякий, кто захочет пойти поглядеть на этот замок.
Вот каков был несчастный исход недостойных домогательств бесчест¬ного и вероломного слуги, заслужившего более суровую и горькую смерть, чем та, что его постигла. Итак, можно поистине сказать, что дела, начатые
с дурными целями, редко приводят к благополучному концу, и, наоборот — начатые с благими намерениями, кончаются всегда хорошо и счастливо».
Отметим в этом средневековом рассказе совершенно древнеримский сю¬жет, а именно право хозяина кормить львов богобоязненными членами своей семьи, а также слугами. Написано, напомним, в XVI веке о французских собы¬тиях, хотя и из «прошлой жизни», о чем автор предупреждает вначале.
А теперь приведем японскую новеллу. Рассуждения о мужчинах и женщи¬нах в книге японской писательницы Мурасаки-сикибу «Повесть о Гэндзи», написанной в конце X — начале XI века могут быть отнесены к линии № 9 они соответствуют европейскому уровню этой же линии веков, — это реальный XVII век. Произведение можно поставить рядом с такими же работами как ч«антиков», так и авторов европейского «Возрождения»: это время одной куль¬туры.
Мурасаки-сикибу — дочь придворного ученого, а ее повесть называют вершиной придворной прозы и всей раннесредневековой японской литерату¬ры. Это — художественная эпопея почти с тремястами действующими лицами, рисующая жизнь нескольких поколений. «Многочисленные женские портреты nqpecra поражают тонкостью психологических характеристик», — пишут об этом произведении литературоведы. |
