| Есть такая болезнь: шизофрения. У человека раздваивается сознание. То он рядом с вами, живет нормально и все понимает, то вдруг начинает в воздухе руками чертей ловить. История, разделенная на историю средневековья и ис¬торию античности, как раз и являет нам беспрерывно примеры шизофреничес¬кого бреда, вроде этих рассуждений об античной литературе:
«Спрашивается, что же ей предшествует? В научной литературе ответ на этот вопрос прекрасно разработан. Правда, неверно названа сама область этого ответа. То, что до сих пор называлось историей религии, в английском понимании — фольклором, во французском — первобытным мышлением, сле¬дует обозначить совершенно иначе. И мышление-то это не первобытное, и фольклор этот еще не фольклор, и, главное, эта религия вовсе не религия. Но дело не в этом...Теперь все, что я здесь сказала, я прошу забыть».
К чему же все это словоблудие? Автор верит, что античная литература не такая, как другие, особенная, и хочет нас в этом убедить. Получается плохо, а между тем надо же объяснить, почему она, не имея предшественников, ничем не отличается от средневековой литературы, которая, как всем понятно, предше¬ственника имеет — в лице литературы античной. Но литературоведу самой не ясно, ни чем отличается античная литература от прочих, ни чего она от нее хочет... А, вот, кажется, поняла:
«В античности структура литературного произведения дается автору в готовом виде, в обязательном порядке».
Да разве так — только в античности? А в средневековье этого нет? Ка-жется, наш литературовед уже целиком переселилась в область мифа. Антич¬ные писатели для нее — рабовладельцы, которые эксплуатируют «народное творчество», черпая из него сюжеты и структуру своих произведений. То есть, в основе «античной литературы» — народ и его творчество, а творче¬ство писателей совсем не творчество, потому что писатели не «представите-
ди народа», а рабовладельцы. Марксистский взгляд не допускает, чтобы рабовладельцы занимались тем, что выросло не в их слоях, потому что они, как вы сами понимаете, «страшно далеки от народа». Отсюда вся эта невнятт ность в теоретических построениях многих литературоведов. История учит их одному, а когда они сами влезают в «античность», то видят совсем другое. Им становится страшно, и начинаются уже совсем дурные выдумки, вроде «теории полисов».
Но и понятие полиса литературоведов не спасает. Под полисом они пони¬мают не город в современном значении слова, а специфическую античную фор¬му государственности, когда в пределах одного города как бы происходит целая мини-история мини-государства, сменяются типажи, пролетают эпизо¬ды, словно в кино. В таком городе царит демократия, развиваются науки и искусства, а за его стенами — одни недоумки, не способные обучиться грамо¬те. Они в это «кино» не попали.
Л. Глускина так описывает ситуацию в книге «Античная Греция. Пробле-мы развития полиса»:
«Корень зла для Аристотеля, и особенно для Платона, заключается в стремлении к наживе, к чрезмерному обогащению, с одной стороны, и посяга-тельствам бедноты на имущество состоятельных граждан, с другой. Придя к «ласти, бедняки переобременяют богачей литургиями или прибегают к конг фискациям, изгнаниям, а то и казням (прямо какая-то французская револю-ция!..). Эта политика способствует сплочению богатых граждан, склоняет их к заговорам. Опасаясь их, народ вручает защиту своих интересов сильно-му человеку, представляющемуся ревнителем интересов демоса и врагом бо-гачей. Возникает тирания, сначала угождающая народу отменой долгов и переделом земли, но затем приводящая к жесточайшему порабощению (а это «русская» революция. — ABTJ... Ничуть не лучше и олигархия, при которой имущественный ценз, а не способности человека определяют его положение в обществе».
Но чем же отличаются город и античный полис? «Полис и город начинают выражать две противоположные тенденции: город — центр производства, полис— объединение землевладельцев... Развитие города как общественного организма, средоточия производства и обмена постепенно деформирует по¬лисную структуру», — объясняет Г. Кошеленко.
На наш взгляд, правильнее было бы сказать, что полис — понятие XII— XIII веков, а город — уже XIV века.
«Город как олицетворение развития производства (в первую очередь ре-месленного) и товарно-денежных отношений вступал в конфликт с полисом как социальным организмом, основанным на общинных началах и допускаю-щим лишь ограниченное развитие ремесла и товарно-денежных отношений... Не случайно в ряде греческих полисов принимались законы, ограничивавшие права гражданства для людей, занятых ремесленным трудом, или гражданам вообще запрещали заниматься ремеслом».
Не напоминает ли это противоречия между феодальным и капиталистичес¬ким способами ведения хозяйства? И в истории средневековой Европы есть примеры подобных законов.
В 1343 году во Флоренции произошло первое крупное выступление че-сальщиков шерсти. В 1345 году создана организация чесальщиков и красиль¬щиков. В 1371 году вспыхнуло восстание шерстянников в Перудже, которое
«Обще территор, тастрофо нований. Д Лаконии i было бы д
ло. Потоп. Фрагмент фрески плафона Сикстинской капеллы. 1508—1512.
е число мест, где обнаружены следы микенской культуры на и Арголиды, составляет 44 наименования. В следующий за ка-( период их число сокращается более чем вдвое— до 19 наиме-ля Мессении аналогичное соответствие составляет 41 к 8, для 0 к 7, для Беотии 28 к 5... Следы поселений, которые можно атировать периодом 1100—900 гг. до н.э. на территории Бал-Итак в XIII веке от пришедших неизвестно откуда неизвестно кого разбе-жались греки материка и островов, а в XII—XI веках до н.э. якобы перерожда¬ется микенская культура, причем здесь уже местное население (кстати, неизве-стно из кого состоящее) ведет себя по-варварски, без всяких пришельцев. Объяс-нения происходящего очень туманны. Дж. Перкис пишет по этому поводу в книге «Греческая цивилизация»:
«Старый способ объяснять культурные и лингвистические изменения ря¬дом «нашествий» больше не приветствуется и не считается убедительным. С современной точки зрения, большинство людей — и, разумеется, их пред-
'т всегда жили на одном месте, и существует много внутренних причин,
объясняющих, почему меняется культура и язык».
Но время не течет вспять. Как же сам Дж. Перкис объясняет «обратный» ход истории? Ответа нет. Зато потом начинается какой-то греческий ренес-санс, «возрождающий сам себя». А с I века н.э. греческая цивилизация опять падает, и даже писатели возвращаются к языку четырехсотлетней давности (!), зато римская цивилизация почему-то возвышается именно на фоне падения гре-ческой. Из чего складываются столь странные представления о начале литера-туры, вообще об истории? Не морочат ли нам голову?
Мы отказываемся верить этим ничем не подкрепленным выдумкам и при-ходим к выводам, что поскольку архаическая форма полиса относится к XI— XII реальным векам, то к этому же времени относится и зарождение письмен-ной литературы.
И хотя в «Истории всемирной литературы» сказано, что «Старые» лите-ратуры... были замкнуты в своем существовании рамками Древнего мира, и даже те творческие импульсы, которые они передали литературам — сво¬им преемникам, были исчерпаны последними еще в Древности», — это всего лишь очередная попытка объяснить необъяснимое. На деле европейцы стара-тельно творили свою собственную средневековую историю. Потом появи-лись Скалигер и Петавиус и объявили: и не жили вы, а возрождали прошлое, да не свое а чужое, — никому неведомую античность! Одно можно сказать твердо: люди, которые все это придумали, веселились от души. Нашим же современным литературоведам остается только, зажмурившись от стыда (хо¬чется все же верить в их человеческую честность), плести такие, например,
кружева:
«Но я имела в виду историческое своеобразие Греции, еще мало изученное, которое сложилось в результате перехода и трансформации государствен¬ных (условный термин) форм, — всех этих эгейских культур, Крито-Микен и прочей чертовщины... Эволюции, конечно, не было, но из одной культуры выра-стала противоположная, другая» (О. Фрейденберг).
Историки сказали: «эволюции не было», вот литературовед и пишет «ко-нечно, не было», а просто из одной культуры вырастала другая. Для такого случая и существует слово «эволюция», но у них, литературоведов античнос¬ти, тут не эволюция. Ведь из чего-то одного выросло что-то «противополож-ное». Понятно? Действительно, чертовщина.
«Нужно сказать, что с античной литературой наши учебники обхо-дятся без церемоний. С одной стороны, ее считают совершенно такой же художественной литературой, какой, по их мнению, должна быть и все-
гда была всякая литература. Сложенная в эпоху развитых понятий, такая литература отличается от нашей только по темам и кое-каким недодел-кам».
Мы все время об этом и говорим: античная и «наша» литература практи-чески неразличимы. А это дает возможность литературоведом самим устанав¬ливать хронологический порядок в истории, а не следовать за оккультными построениями Скалигера и его последователей.
Рассмотрим же подробнее, как может выглядеть реальная, выстроенная на
основе анализа развитая литературы история. И для примера возьмемся за одну
из излюбленнейших тем как античной, так и средневековой литературы. Это —
любовь, эротика. |
