| Здесь начинается рассказ Вотской ткачихи.
Когда-то, много лет тому назад, В дни короля Артура (говорят О нем и ныне бритты с уваженьем), По всей стране звучало эльфов пенье; Фей королева со своею свитой, Венками и гирляндами увитой, В лесах водила эльфов хоровод (По крайней мере, верил так народ). Чрез сотни лет теперь совсем не то, И эльфов не увидит уж никто. Монахи-сборщики повсюду рыщут (Их в день иной перевидаешь тыщу, Их что пылинок в солнечных лучах). Они кропят и крестят все сплеча: , Дома и замки, горницы и башни, Амбары, стойла, луговины, пашни, И лес кругом, и ручеечек малый, — Вот оттого и фей у нас не стало, И где они справляли хоровод, Теперь там сборщик поутру идет Иль, дань собрав с благочестивой черни, Вспять возвращается порой вечерней, Гнуся обедню под нос иль псалмы. Теперь и женщины с приходом тьмы Без страха ночью по дорогам ходят:
Не инкубы — монахи в рощах бродят,
А если вас монах и обижает,
Он все благословеньем прикрывает.
Был при дворе Артура рыцарь-хват.
Он позабавиться всегда был рад.
Раз на пути девицу он увидел
И честь девическую вмиг обидел.
Такое поднялось тут возмущенье
И так взывали все об отомщенье,
Что сам король Артур его судил
И к обезглавленью приговорил.
Но королева и другие дамы,
Не видя в этом для девицы срама,
Артура умолили не казнить
Виновного и вновь его судить.
И вот король, уж не питая гнева,
Сказал, чтобы решала королева.
Но, к милосердью короля склонив
И за доверье поблагодарив,
Она виновному сказала строго:
«Хвалу воздайте ныне, рыцарь, Богу,
Но жить останетесь на белом свете,
Лишь если сможете вы мне ответить —
Что женщина всему предпочитает?
А не сумеете — вас ожидает
Смерть неизбежная. Так берегите
Вы голову от топора. Идите,
Двенадцать месяцев и день даю
На то, чтобы обдумать вы мою
Могли загадку. Честью поручитесь,
Что вы поступите как смелый витязь
И дать ответ придете через год».
Что делать рыцарю? Пришел черед —
И женщине он должен покориться
И через год с ответом к ней явиться.
И вот отправился он в дальний путь,
Чтоб раздобыть ответ хоть где-нибудь.
Он каждый город посещал и дом
И всюду всех расспрашивал о том,
Что женщины всему предпочитают.
Но если даже женщины и знают,
Чего хотят, двоих на свете нет,
Чтоб на одном сошелся их ответ.
Те назовут богатство и наряды,
Те почести, те угожденью рады,
Тем лишь в постели можно угодить,
Тем бы вдоветь да замуж выходить.
Тем сердце лесть всего сильней щекочет,
А та сознаться в слабости не хочет,
Но ей хвала сокровищ всех милей. Ведь льстивым словом нас всего верней Или услугой самою ничтожной И покорить и усмирить возможно. А те свободу почитают главным, И чтобы с мужем были равноправны, И чтоб никто не смел их укорять, Коль на своем затеют настоять. И то сказать — какая же из нас Супруга не лягала всякий раз, Когда ее заденет за живое Или о ней он правду всю раскроет. Попробуйте — ив этом убедитесь, Как убедился тот злосчастный витязь. Все мы хотим, будь даже мы порочны, Чтобы никто ни прямо, ни заочно О нас дурного людям не сказал, Но чтоб в пример нас женам называл. А есть такие, что хотят доверье Завоевать хотя бы лицемерьем; Советницей и другом мужу быть, Секреты мужа от людей хранить. Цена их притязаниям — полушка. Поверьте, женщина всегда болтушка. Хранить секреты — это не для нас. Вот был на свете некий царь Мидас, И говорит о нем поэт Овидий, Что рок его безжалостно обидел И у царя под шапкою кудрей Ослиных пара выросла ушей. Он ото всех скрывал свое уродство, Но, в женское поверив благородство, Секрет жене любимой рассказал, Причем молчать об этом слово взял. И поклялась она: «Секрет не выдам. Подумать, ведь позор какой и стыд нам. Тебя предать на посмеянье всех — Да это было б преступленье, грех». Но день прошел, и поняла — гнетет Ее молчанье, и она умрет, Когда от бремени не разрешится И от секрета не освободится. И вот, страшась злокозненных ушей, Туда, где из болотца тек ручей, Она без памяти, в слезах, сбежала, Легла плашмя там, где струя журчала, И, как в трясину выкликает выпь, Она шепнула в водяную зыбь: «Меня не выдай, милая вода,Не выдай никому и никогда.
У мужа моего, царя, послушай,
Ослиные растут, о горе, уши.
Теперь на сердце легче, ведь скрывать
Ту тайну не могла я и молчать».
Конец рассказывать — напрасный труд,
С Пусть у Овидия его прочтут.
Когда увидел рыцарь, что надежды Нет никакой, — сильнее он, чем прежде, Отчаялся и крепко приуныл; А срок его уж на исходе был, И надо было в замок возвращаться И с головой своей опять прощаться. Вдруг на пути он видит много дам, Они кружились в танце по лугам, Их двадцать пять, а то и больше было. И рыцарь к ним направился уныло Задать постылый тот же все вопрос. Но на лугу кустарник редкий рос, И хоровода словно не бывало, А на пеньке преважно восседала Невзрачная, противная старушка. Дряхла на вид, ну, словно та гнилушка, С которой через силу поднялась. «Сэр, — говорит ему, — я знаю вас, И если вам никто помочь не может, Я помогу вам, рыцарь мой пригожий: Ведь к старости мы много узнаем». «Любезная, скажи мне лишь о том, Что женщина всему предпочитает. Меня палач и плаха ожидают, И если ложен будет мой ответ, От смерти лютой мне спасенья нет». «Так дай мне слово первое желанье Мое исполнить, и за послушанье Скажу тебе я, что тебя спасет». «Даю я слово. Черт пусть унесет И ввергнет в ад мою навеки душу, Коль я с тобой наш договор нарушу». «Так ты спасен от царственного гнева: Со мной согласна будет королева. Хотела б видеть, кто из этих дам Ответ оспорит, что тебе я дам. Скорее слушай, навсегда запомни». И что шепнула — неизвестно то мне, Но только рыцарь сразу просиял. И срок его еще не миновал, Как со старушкой в замок он явился. Весь двор решимости fero дивился. |
