Творчество писателя мы делим на два этапа — предвари-тельный этап и этап непосредственного литературного творчества, создания литературного произведения.
Первый этап начинается с «живого созерцания».
Авдотья Панаева вспоминает: «На другое утро я встала рано и, подойдя к окну, заинтересовалась крестьянами, сидевшими на ступеньках лестницы парадного подъезда в доме, где жил министр государственных имуществ. Была глубокая осень, утро было холодное и дождливое. По всем вероятиям, крестьяне желали подать какое-нибудь прошение и спозаранку явились к дому. Швейцар, выметая лестницу, прогнал их; они укрылись за выступом подъезда и переминались с ноги на ногу, прижавшись у стены й промокая на дожде.
Я подошла к Некрасову и рассказала ему о виденной мною сцене. Он подошел к окну в тот момент, когда дворники дома и городовой гнали крестьян прочь, толкая их в спину. Некрасов сжал губы и нервно пощипывал усы; потом быстро отошел от окна и улегся опять на диване. Часа через два он прочел мне стихотворение „У парадного подъезда"».1
Вот как у Тургенева появилась мысль о рассказе «Ася» «Проездом остановился я,— вспоминает писатель,— в маленьком городке на Рейне. Вечером, от нечего делать, вздумал я поехать кататься на лодке. Вечер был прелестный. Ни об чем не думая, лежал я в- лодке, дышал теплым воздухом, смотрел кругом. Проезжаем мы мимо небольшой развалины; рядом с развалиной домик в два этажа. Из окна нижнего этажа смотрит старуха, а из окна верхнего — высунулась голова хорошенькой девушки. Тут вдруг нашло на меня какое-то особенное настроение. Я стал думать и придумывать, кто эта девушка, какая она, и зачем она в этом домике, какие ее отношения к старухе,— и так тут же в лодке и сложилась у меня вся фабула рассказа».
Однажды в тихом городе Тамбове встретил Горький одного человека. «Шел он, как человек, которому некуда торопиться, держал в левой руке ременный хлыст с черной рукояткой и тихонько бил им по лаковому голенищу сапога. Я шагал за ним по другой стороне улицы и сочинял ему интересную жизнь...» Думалось, что «этот выцветший человек много желал и добивался и ничто не удалось ему, но он все-таки мужественно упорствует, достигая желаемого, неустанно идет к своей мечте, всем чужой, может быть, грубо осмеянный,— идет один сквозь терния завистливой злобы, глупых подозрений, сквозь пыль дрянненьких насмешек. А может быть, он любит слепой и мучительной любовью женщину,— ту, о которой рассказывают романы?» 3
Диккенс получил толчок для вдохновения на Монмутстрит, где продают старую одежду. «На какое-нибудь порождение нашей фантазии мы примериваем то усопший сюртук, то мертвые панталоны, то бренные останки роскошного жилета и по фасону и покрою одежды стараемся вообразить прежнего ее владельца. Мы так увлекались порою этим занятием, что сюртуки десятками соскакивали со своих вешалок и сами собой застегивались на фигурах воображаемых людей, а навстречу сюртукам десятками устремлялись панталоны; жилеты так и распирало от желания на кого-нибудь надеться; и чуть ли не пол-акра обуви разом находило ноги себе по мерке и принималось топать по улице с таким шумом, что мы пробуждались от своих грез и медленно, с ошалелым видом, брели прочь, провожаемые удивленными взглядами добрых людей с Монмутстрит и явно вызвав подозрения у полисмена на противоположном углу».4
В этих примерах метко схвачен и наглядно показан начальный момент художественного творчества. Великий писатель-реалист отталкивается от явлений действительности и в своем воображении рисует картину, восполняя ее чертами, которые могли бы служить ей подходящими компонентами. Следует признать, что на этой стадии элементы художественного творчества присущи каждому. Разве мы, представляя мысленно какого-либо человека, по отдельным черточкам (ибо никогда не видим человека всего, а только в некоторых «оборотах спирали» — на работе, при встрече на улице, дома, по письмам, книгам, газетам и т. д.) не рисуем себе картину — кто он, как живет, каково его окружение, как он поступит в таком-то случае, что скажет при тех или иных обстоятельствах и т. д.? Конечно, да. Этот процесс творчества, который сопутствует нам на каждом шагу, является неотъемлемой частью восприятия литературного произведения.
Таким читателем-творцом был Белинский. «Художественная обрисовка характера,— пишет критик о персонажах «Ревизора»,— в том и состоит, что если он дан вам поэтом в известный
момент своей жизни, вы уже сами можете рассказать всю его жизнь и до и после этого момента». 5 В другом месте он восклицает: «И посмотрите, как у него (Гоголя.— А. Л.) все выходит: в этой коротенькой, как бы слегка и небрежно наброшенной сцене (д. III, явл. 3.— А. Л.) вы видите прошедшее, настоящее и будущее, всю историю двух женщин, а между тем она вся состоит из спора о платье и вся как бы мимоходом и нечаянно вырвалась из-под пера поэта!..» 6
Шерлок Холмс, в своем роде великий «следопыт», говорит: «Идеальный мыслитель, рассмотрев со всех сторон единичный факт, может проследить не только всю цепь событий, результатом которых он является, но также и все вытекающие из него последствия. Подобно тому, как Кювье мог правильно описать целое животное, глядя на одну его кость, наблюдатель, досконально изучивший одно звено в цепи событий, должен быть в состоянии точно установить все остальные звенья, и предшествующие, и последующие».7
Качествами мыслителя, умеющего по немногим данным восстановить прошлое персонажа и верно предвидеть его будущее, должен обладать и читатель художественной литературы.
«В конце второго действия (пьесы Чехова «Три сестры» — А. Л.), уходя с Андреем в клуб, Чебутыкин говорит ему: „Жениться я не успел, потому что жизнь промелькнула, как молния, да и потому, что безумно любил твою матушку, которая была замужем..."
А дальше, в последнем действии, между Машей и Чебутыкиным происходит короткий разговор:
Маша. Вы любили мою мать?
Чебутыкин. Очень.
Маша. А она вас?
Чебутыкин (после паузы). Этого я уже не помню.
