Свидетельство другого читателя: «При первом чтении мы беззащитно отдавались обаянию стиха, описаний природы, задушевности лирических отступлений, любовались подробностями, составлявшими декорации драмы, разыгранной в романе, не обращая особенного внимания на самую драму. Потом, перечитывая роман, мы стали вдумываться и в эту драму... мы впервые учились наблюдать и понимать житейские явления, формулировать свои неясные чувства, разбираться в беспорядочных порывах и стремлениях. Это был для нас первый житейский учебник, который мы робкою рукой начинали листовать, доучивая свои школьные учебники; он послужил нам „дрожащим, гибельным мостком", по которому мы переходили через кипучий темный поток, отделявший наши школьные уроки от первых житейских опытов».
Прекрасно сказал по этому вопросу И. Н. Певцов: «Мне всегда казалось,, что, когда мы что-нибудь читаем, мы понимаем только то в читаемом, что составляет комплекс наших собственных (для данного периода) чувств, мыслей и знаний, или то, что составляет уже канун наших познавательных способностей, все же остальное проходит, как бы не задевая нашего существа. Читая Пушкина в 14 лет, я читал себя четырнадцатилетним; читая, скажем, в 30 лет,— себя в 30 лет; и, наконец, читая теперь, читаю себя, едущего из Фрунзе в Ленинград и пишущего эти строки».16
Несколько иначе, но о том же говорит С. М. Михоэлс: «...весь опыт весь запас накопленных впечатлений, знаний и вся дисциппина мысли идут на разработку образа».17 «Умение по-настоящему читать,— утверждает Михоэлс,— приобретается людьми с большим трудом; это граничит с дарованием.Умение вычитывать основное и центральное, находящееся иногда где-то в кажущемся внешним, придаточным и второстепенным, бесконечно важно. При этом накопление знаний должно идти не столько по пути количества, сколько качества. Можно за год прочесть только две книги и из них извлечь такой запас знаний, который иногда превзойдет запас того, кто прочел пятьдесят книг. Но над этим вспахиванием и усвоением материала нужно трудиться, думать, мыслить всю жизнь».18
Артистам часто приходится переигрывать свою роль, следовательно, так или иначе «перечитывать» все произведение; их свидетельства вполне авторитетны. «Мне пришлось играть в пьесах Чехова одну и ту же роль по нескольку сот раз,— пишет Станиславский,— но я не помню спектакля, во время которого не вскрылись бы в моей душе новые ощущения, а в самом произведении — новые глубины или тонкости, которые не были мною раньше замечены».
Ю М. Юрьев играл роль Арбенина 800—900 раз; и все же он пишет: «...всегда чувствуешь такую сокровищницу, такое богатство, до которого еще не докопался...»20 Та же мысль не-сколько подробнее: «Однажды во время гастролей Мунэ Сюлли я зашел к нему в уборную. В этот день он играл Отелло. „Вы напрасно пришли на этот спектакль,— встретил меня Мунэ Сюлли. Я еще не вполне освоился с этой ролью, я сыграл ее не больше ста раз..."» 21
О сложности процесса познания литературного произведения, о длительности этого процесса говорит В. Сахновский, режиссер-постановщик «Анны Карениной» в Московском Художественном театре: «Я, например, искал ключ к взаимоотношениям действующих лиц в „Анне Карениной" (вопреки тому, что у Л. Толстого, как будто бы, все это рассказано с абсолютной ясностью) целых
пять месяцев».
Игорь Ильинский: «В его [Гоголя] пьесах все, что требуется актеру, написано, и потому там все, без исключения, важно, начиная от выразительнейших гоголевских ремарок и кончая знаками препинания, последовательностью слов в фразе, каждым
многоточием, каждой паузой. Словом, нужно лишь правильно прочесть Гоголя — но какая бездна творческих барьеров заключается в этом „лишь"»23 «Я прожил целую жизнь бок о бок с «Ревизором», играя на сцене Малого театра Хлестакова с 1938 года, а городничего — с 1952,— пишет он в той же главе, и по опыту могу сказать, что Гоголь — драматург столь же трудный, сколь и неисчерпаемый. Работа над гоголевским образом никогда не может считаться завершенной вполне. Сколько бы ни играл Хлестакова, я все еще ощущаю в роли кладезь неиспользованных возможностей».24
