Ответа на них в романе мы не найдем Ни интеллект Штольца ни его деятельность не могли удовлетворить Добролюбова человека, который всей душой ждал того, кто умел бы сказать «всемогущее слово „вперед"». Этого слова не сказал ни Штольц, ни Тушин, ни скрытый за ними И. А. Гончаров. Аналогичная история произошла с Тургеневым. Автор считает Соломина главным лицом своего романа «Новь». Посмотрим, кто он такой. Соломин «на отличную ногу поставил» бумагопрядильную фабрику купца Фалеева (гл. VIII). По словам Маркелова (гл. XVI), это — «миллионное дело» а сам хозяин — «первый по Москве алтынник. Буржуй — одно слово!» У владельца фабрики Соломин пользуется громадным авторитетом; он с Фалеевым «как с малым младенцем» обращается: «хозяин хотел какую-то противность учинить,— так его Василий Федотыч сейчас отчеканил: брошу, говорит сейчас все: тот сейчас хвост и поджал» (гл. XXVIII). Сипягин лебезит перед Соломиным и мечтает о том, чтобы сманить его к себе на фабрику (гл. XXIII, XXIV). Казалось бы, человек, столь угодный «верхам», должен был бы вызвать естественную ненависть фабричных. Но нет: «Они уважали его как старшего — и обходились с ним как с ровным, как со своим...— «Что Василий Федотов сказал,— толковали они,— уж это свято! потому он всяку мудрость произошел...» (гл. XXIII). Как будто отношения между людьми на производстве определяются только знанием технической стороны дела, а классовые противоречия не существу¬ют! Мы, например, знаем другого управляющего, немца Фогеля, который также «всяку мудрость произошел», «и был сначала тихонькой», «с ребятами, с девочками сдружился», словом, вел себя вполне прилично. Но ничто не помогло: конец его был страшен. Этим сравнением мы не хотим бросить тень на образ Соломина. Но если реально представить себе роль такого управляющего в" обществе, раздираемом классовыми противоречиями, то невольно возникает ассоциация по противоположности, куда более соответствующая русской действительности второй половины XIX в. Перед нами снова образ идеальный, статичный по своему характеру, своего рода Гарпагон или Тартюф, только с обратным знаком.
Об идеалах Соломина достаточно ясно говорят его советы Марианне: «Как же вы себе это представляете: начать? — Не баррикады же строить со знаменем наверху — да: ура! за республику! — Это же и не женское дело.— А вот, вы сегодня какую-нибудь Лукерью чему-нибудь доброму научите... недели через две или три вы с другой Лукерьей помучитесь; а пока — ребеночка вы помоете, или азбуку ему покажете,— или больному лекарство
дадите... вот вам и начало. (...) Вы извините неприличность выражения... но по-моему: шелудивому мальчику волосы рас-чесать — жертва и большая жертва, на которую не многие способны» (гл. XXIX).
Соломину — убежденному проповеднику «малых дел» — можно возразить многое. А кому не хватает аргументов, пусть их позаимствует у художника N, героя чеховского рассказа «Дом с мезонином». Лида Волчанинова делала как раз то, что советовал Соломин Марианне: лечила больных, учила грамоте «Лукерью».
Чехов — тонкий мастер. Он, следя за аргументацией спорящих, не показывает себя, и мы не можем прямо сказать, за кого автор: за художника или за Лиду Волчанинову. Здесь сложный психологический рисунок, и, следовательно, шаг вперед (по сравнению с Тургеневым) в художественном отражении действительности. Внешность Лиды привлекательна: «очень красивая, с целой копной каштановых волос на голове», «с маленьким, изящно очерченным ртом». По словам художника N, «это была живая, искренняя, убежденная девушка». «...Лидия была учительницей в земской школе у себя в Шелковке и получала 25 рублей в месяц. Она тратила на себя только эти деньги и гордилась тем, что живет на собственный счет».
Но жизнь человека не ограничивается одной производственной деятельностью. Показать персонажа только в этих пределах — дать нечто абстрактное, и если бы Чехов не развернул «спирали», выявляющей сложное многообразие человеческой психики, Лида Волчанинова была бы новым вариантом идеального образа.
