Оказывается, Лида деспотична, суха, черства, полна сознания своей непогрешимости
16.03.2011, 19:44
Оказывается, Лида деспотична, суха, черства, полна сознания своей непогрешимости; ее ограниченность, нетерпимость ко всем инакомыслящим убивает живое. Художник N далеко не марксист. В его аргументации много туманного, но есть и правда. Он говорит Лиде Волчаниновой: «По-моему, медицинские пункты, школы, библиотечки, аптечки, при существующих условиях, служат только порабощению. Народ опутан цепью великой, и вы не рубите этой цепи, а лишь прибавляете новые звенья... Не то важно, что Анна умерла от родов, а то, что все эти Анны, Мавры, Пелагеи с раннего утра до потемок гнут спины, болеют от непосильного труда, всю жизнь дрожат за голодных и больных детей, всю жизнь боятся смерти и болезней, всю жизнь лечатся, рано блекнут,'рано старятся и умирают в грязи и в вони... Вы приходите к ним на помощь с больницами и школами, но этим не освобождаете их от пут, а, напротив, еще больше порабощаете, так как, внося в их жизнь новые предрассудки, вы увеличиваете число их потребностей, не говоря уже о том, что за мушки и за книжки они должны платить земству и, значит, сильнее гнуть спину. Мужицкая грамотность, книжки с жалкими наставлениями и прибаутками и медицинские пункты не могут уменьшить ни невежества, ни смертности, так же, как свет из ваших окон не может осветить этого громадного сада Если уж лечить, тоне болезни, а причины их». И разве не оправдано его раздражение, когда он говорит, «что лечить мужиков, не будучи врачом, значит обманывать их и что легко быть благодетелем, когда имеешь две тысячи десятин»? Смешно было б отрицать значение школ и больниц. Но сводить все к просвещению и грамотности, отрицать I роль классовой борьбы в деле коренного переустройства общества — это закабалить народ в рамках существующих социальных условий. Лида Волчанинова не видит и не хочет видеть другого пути, чем тот, какой она избрала.
Напомним, что Соломин с его проповедью «малых дел», по словам Тургенева, главный герой его романа. Устами Соломина Оговорит сам Тургенев, типичный либерал-постепеновец. В этом смысле весьма показательны письма писателя к А. П. Филосо-фовой. 11 сентября 1874 г. он пишет: «Для предстоящей общественной деятельности не нужно ни особенных талантов, ни даже особенного ума — ничего крупного, выдающегося, слишком индивидуального; нужно трудолюбие, терпение; нужно уметь смириться > и не гнушаться мелкой и темной и даже низменной работы. , Я беру слово: «низменной» — в смысле простоты, бесхитростности, "«terre a terre'a». " Что может быть, например, низменнее — учить мужика грамоте, помогать ему, заводить больницы и т. д. ...А пока будем сами учиться азбуке и учить других — и добро делать помаленьку...» 12 Из письма от 22 февраля 1875 г.: «Пора у нас в России бросить мысль о „сдвигании гор с места"—о крупных, громких и красивых результатах; более, чем когда-либо и где-либо, следует у нас удовлетворяться малым, i назначать себе тесный круг действия...»'3 Между Соломиным и Тургеневым не только идейная близость («прямая»-«пуповина»), но и хронологическая: письма написаны в период работы автора над романом «Новь».
Тургенев выдал свои идеалы за реально существующую действительность, и фальшь дает себя знать. Всем этим «хорошим людям» (Костанжогло, Муразову, Штольцу, Тушину, Соломину) "удивительно легко удается проводить в жизнь свои идеи и они встречают уважение, любовь и понимание не только со стороны «верхов», но и «низов», и это в обществе, где социальное неравенство и классовая борьба являлись объективной закономеоностью современной им действительности.
Толстой нам показал, что получается, когда «хорошие люди», движимые самыми лучшими побуждениями, пытаются свои проекты осуществить на деле. После смерти отца, предоставленная самой себе и с ужасом думая о приближении неприятеля, княжна Марья узнает о бедственном положении подвластных ей мужиков. Обращаясь к ним, она говорит: «Мне Дронушка сказал, что вас разорила война. Это наше общее горе, и я ничего не пожалею, что-
бы помочь вам. Я сама еду, потому что опасно здесь... и неприятель близко. Я вам отдаю все, мои друзья, и прошу вас взять все, весь хлеб наш, чтобы у вас не было нужды. А ежели вам сказали, что я отдаю вам хлеб с тем, чтоб вы остались здесь, то это неправда. Я, напротив, прошу вас уезжать со всем вашим имуществом в нашу подмосковную, и там я беру на себя и обещаю вам, что вы не будете нуждаться. Вам дадут и дома и хлеб... Горе наше общее и будем делить все пополам. Все что мое, то ваше,— сказала она, оглядывая лица, стоявшие перед нею.
Все глаза смотрели на нее с одинаковым выражением, значение которого-она не могла понять. Было ли это любопытство, преданность, благодарность или испуг и недоверие, но выражение на всех лицах было одинаковое.
Много довольны вашими милостями, только нам брать господский хлеб не приходится,— сказал голос сзади.
Да отчего же? — сказала княжна. — Никто не ответил...
Да отчего вы не хотите? — спросила она опять. Никто не
отвечал...
— Отчего вы не хотите ехать? Я обещаю поселить вас, кормить.
А здесь неприятель разорит вас... Но голос ее заглушили голоса
толпы.
— Нет нашего согласия, пускай разоряет! Не берем твоего
хлеба, нет согласия нашего!
Княжна Марья старалась уловить опять чей-нибудь взгляд из толпы, но ни один взгляд не был устремлен на нее; глаза очевидно избегали ее. Ей стало странно и неловко.
— Вишь, научила ловко, за ней в крепость поди! Дома разори, да в кабалу и ступай. Как же? Я хлеб, мол, отдам! — слышались голоса в толпе».
