«Habent sua fata libelli» — «и книги имеют свою судьбу». Иногда автор, предвидя неминуемую конфискацию произведения и все вытекающие отсюда последствия, вынужден пойти на уничтожение своей книги. Так было с «Путешествием из Петербурга в Москву» Радищева. Иногда автор решается уничтожить свою книгу, с прискорбием осознав ее неполноценность. Так Гоголь уничтожил «Ганца Кюхельгартена». Некрасов — «Мечты и звуки».
Наконец, книга дошла до читателя. Здесь немаловажное значение приобретают такие моменты, как актуальность темы, талант автора, прогрессивная или реакционная тенденция книги, социальное положение читателя, его интеллект, возраст, образование, жизненный опыт, культура мышления и т. д.
Мы различаем интенсивное чтение литературного произведения, когда книга много раз берется с полки и перечитывается, и экстенсивное чтение, которое означает не качественное, а количественное (в противоположность интенсивному) чтение, т. е. увеличение, распространение, расширение круга читателей.
Для романов Вербицкой, Нагродской, Арцыбашева, для стихов Игоря Северянина,— теперь эти имена справедливо забыты,— характерно экстенсивное потребление, которое продолжалось ограниченный отрезок времени. Белинский отметил «чрезвычайный, хотя и мгновенный, успех Марлинского» , если обратиться к первым десятилетиям XIX в. Такова же была участь драм Кукольника, стихотворений Бенедиктова.
Мы наблюдаем длительное экстенсивное чтение романов, отличающихся занимательностью сюжета. Читатель с тонким вкусом и навыками к чтению серьезной литературы не откажется взять иной раз для отдыха неизвестную ему книжку Конан Дойля. Лафарг свидетельствует,2 что Марксу нравились романы Дюма-отца.
Жизнь классиков — в перечитывании. Белинский пишет: «Сверх того, как всякое глубокое создание, „Мертвые души" не раскрываются вполне с первого чтения даже для людей мыслящих: читая их во второй раз, точно читаешь новое, никогда не виданное произведение. „Мертвые души" требуют изучения».3 И мыслящая молодежь изучала Гоголя именно так, как того требовал Белинский: «Вечером... я пошел куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о „Мертвых душах" и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: „а не почитать ли нам, господа, Гоголя!" — садятся и читают, и, пожалуй, всю ночь».
Чернышевский записывает в дневнике: «Вчера дочитал до Плюшкина, ныне утром до визита дамы, приятной во всех отношениях; характера Коробочки не понял с первого раза, теперь довольно хорошо понимаю; связь между медвежьим видом и умом Собакевича и теперь не так ясна, но утром нынче... прояснилась несколько более, чем раньше... Чувствую, что до этого я дорос менее, чем до „Шинели" его и „Героя нашего времени": это требует большего развития. Дивился глубокому взгляду Гоголя на Чичикова, как он видит поэтическое или гусарское движение его души (встреча с губернаторскою дочкою на дороге и бале и другие размышления),, но это характер самый трудный, и я не совсем хорошо постиг его, однако чувствую, что когда подумаю и почитаю еще, может быть пойму. Велико, истинно велико! ни одного слова лишнего, одно удивительно! вся жизнь русская, во всех ее различных сферах, исчерпывается ими, как, говорят (хотя я это принимаю на веру), Гомером греческая и верно; это поэтому эпос. Но понимаю еще не так хорошо, как „Шинель" и проч., это глубже имудренее, главное мудренее...» 5 Запись, сделанная наскоро, для себя, во всех отношениях замечательна. Какая вдумчивость, самокритичность, какое глубокое понимание сложности проблемы познания литературного произведения и действительности.
«Напрасно думают иные,— пишет Тургенев,— что для того, чтобы наслаждаться искусством, достаточно одного врожденного чувства красоты; без уразумения нет и полного наслаждения; и самое чувство красоты также способно постепенно уясняться и созревать под влиянием предварительных трудов, размышления и изучения великих образцов...»
