А вот иная страна — наша страна, иная эпоха — эпоха близкая, но для нас уже «пройденный этап», носящий черты, неповторимые по своеобразию, психологическому содержанию, быту. И здесь нельзя не подивиться чувству историзма автора, определившему слова Григория Мелехова.
Григорий встречает подводу; на ней лежат зарубленные красноармейцами казаки — Алешка Шамиль, Иван Томилин и Яков Подкова, свои хуторяне, товарищи по оружию. Эмоциональная реакция — вполне естественное предположение — должна быть сильной. Наши ожидания не оправдались. «Ну что же, братцы, давайте помянем своих хуторян, покурим за упокой их,— предложил Григорий...» «Покурим»... Это слово — по историзму, по точности соответствия эпохе, быту и нравам определенной среды, определенного исторического момента, по точности выражения психологии персонажа — сродни слову «досадно» в устах Лауры. Дело не только в том, что религиозность давно «перегорела» в пламени революции и гражданской войны. Но кровь и смерть для Григория так же обыденны, так же привычны, как обыденны и привычны дуэли для Лауры. Притерпелась душа
ко всему, и реакция на гибель своих звучит в равнодушном
«покурим».
На каком основании «Утопленник» Пушкина мы можем при¬знать произведением, в котором, несмотря на фантастику, нашла яркое выражение реалистическая манера поэта.
Все, что нам известно о современном Пушкину крестьянстве, свидетельствует, что поэт верно отразил действительность, рисуя недоверие крестьянина к суду (суд в его .представлении пристрастен и полон волокиты — «Суд наедет, отвечайка; с ним я ввек не разберусь...»).56 Знание эпохи подсказывает нам, что такое отношение явилось естественным следствием бытия крестьянина, объекта эксплуатации со стороны властей феодально-крепостнической России. Эта мысль станет более рельефной, если обратить внимание на то, что случилось после. Явление утопленника есть мера возмущенной совести крестьянина. Вера, суеверие и гражданский долг неукоснительно требовали погребения мертвого тела. Он знал, какую общеобязательную норму нарушает, смутно предвидел грядущую кару, но тем не менее пошёл на преступление. Какова же была в то время острота классовых противоречий, социальных конфликтов, степень разобщенности между всей системой государственного аппарата, с одной стороны, и личными интересами крестьянина, с другой, если страшную кару небесную он предпочел каре земной!
Стихотворение Пушкина «К вельможе» 57 исключительно многогранно. Читатель, знающий Вольтера и его биографию, оценит характеристику, в которой не только выявлена двойственность этой выдающейся натуры (он и смелый вождь умов, и человек, у которого, как известно, было слишком много «человеческого»), но отмечено его влияние на русское и европейское общество и даже прослежена судьба его останков. Интересующийся философией заметит эпитет «скептический» («энциклопедии скептический причет»), который лаконично и верно раскрывает роль французских энциклопедистов-материалистов XVIII в., неустанных борцов против различных идеалистических, богословских учений. Географ воспримет мастерство зарисовки испанского пейзажа и картину специфического быта этой страны (в ткань стихотворения включены слова, придающие описанию couleur locale58— балкон, Севилла, лавры, апельсины, мантилья, решетка). Но особенно широкое поле для «подстановки» предоставлено историку. Мимолетный отблеск —
заставляет вспомнить определенный исторический момент в развитии общественного и государственного строя Англии: в это время назревали события, которые впоследствии привели к парламентской реформе 1832 г. Обращает внимание трезвая, реалистическая оценка экономики послереволюционной Франции:
Едва опомнились младые поколенья. Жестоких опытов сбирая поздний плод, Они торопятся с расходом свесть приход,—
свидетельствующая о большой вдумчивости и ясности ума поэта. Что касается определения революции как «союза ума и фурий», то каждый из двух вариантов его толкования (начало созидательное и разрушительное, подлинные революционеры и «примазавшиеся») дает такой богатый материал для историка, что суммарно он мог бы представить собою целое исследование, если бы специалист пожелал абстрактность цитируемого куска наполнить конкретным содержанием.
Степан Аркадьевич Облонский был уличен Долли в нарушении супружеской верности. «Вместо того чтоб оскорбиться, отрекаться, оправдываться, просить прощения, оставаться даже равно душным — все было бы лучше того, что он сделал! — его лицо совершенно невольно („рефлексы головного мозга", подумал Степан Аркадьевич, который любил физиологию), совершенно невольно вдруг улыбнулось привычною, доброю и потому глупою улыбкой».
Разумеется, в приведенном отрывке самая суть в психологии персонажей, в проблеме семьи и брака, в эпохе, в которой она находила свое конкретное выражение. Но читателю надо или не надо знать, что такое рефлексы? Правда, можно и без них обойтись — от этого восприятие литературного произведения на первый взгляд не очень пострадает. И все же, если знать,— будет несомненный выигрыш. Особенно, если вспомнить, что в 60-х годах вышла замечательная книга И. М. Сеченова «Рефлексы головного мозга», о которой тогда много говорили. Говорили так много, что «волны» докатились и до Стивы,— человека очень далекого от научного изучения высшей нервной деятельности, ее материалистической трактовки. Вот и эпоха стала ближе.
